Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №14, 10 февраля 2020 года




* * *


А я бы вписал в Конституцию Бога.
И это не трусость, не робкая лесть,
А просто в любой Конституции много
Того, чего нету, но в принципе есть.

Предметы всеобщей бессмысленной злобы —
Права, и свободы, и весь этот бред,
Примеры всего, чего быть не должно бы,
Но в принципе надо, но в практике нет.

Да, я бы вписал в Конституцию Бога,
И в этом не вижу особенных драм.
Без Бога всё как-то уж вовсе убого,
Как брошенный дом, как без купола храм.

Пускай атеист нас злорадно осудит —
Навек ослепил его разума свет,—
Но пусть он хотя б в Конституции будет,
Раз больше в России нигде его нет.

Да, я бы вписал в Конституцию Бога,
Туда же, где наши долги и права,
Поскольку не зрю объясненья иного
Тому, что Россия покуда жива.

Не ради попов и не ради почёта,
Не ради молебнов, не ради побед,—
Он просто один о России печётся,
А больше гарантов в Отечестве нет.

Скорее вписать в Конституцию Бога!
Сгущается в воздухе китежский звон.
Мы чувствуем все приближенье итога,
И в этом итоге окажется Он.

И вот, когда лопнет терпенье Вселенной,
И всё это рухнет, как ржавая жесть,—
Останется вывод простой и надменный:
Вы думали, нету,— а Он таки есть.
berlin

Николай Руденский // «The Insider», 20 декабря 2019 года

Пара фраз дня: Дмитрий Быков vs дед Гришака

Религиозный смысл русской революции

«Да и вообще как-то, мне кажется, подходить к русской революции с нерелигиозной точки зрения — это вернейший способ ничего не понять. Можно подходить с точки зрения статистической: вот столько-то народу убито, столько-то народу бежало, на столько-то лет отброшена страна в результате разрухи. И опять-таки, какая пошлость применительно к русской революции говорить о том, хорошо это было или плохо. Да христианство — это хорошо или плохо? Происходят великие события, они происходят помимо нашей воли, и логика их гораздо сложнее, чем любые попытки понять логику истории, объяснить ее материальными причинами. Это события религиозного масштаба, и о них и надо думать соответствующим образом».

Дмитрий Быков, писатель

«— …А через чего воюете? Сами не разумеете! По божьему указанию все вершится… А всякая власть — от бога. Хучь она и анчихристова, а все одно богом данная… А ну, слухай, зараз прочту тебе от Еремии-пророка сказание...
— Это к чему же? Как понять? — спросил Григорий, плохо понимавший церковнославянский язык.
— К тому, поганец, что бегать вам, смутителям, по горам. Затем, что вы не пастыри казакам, а сами хуже бестолочи-баранов, не разумеете, что творите... Слухай дале…
— Как же это понять? — снова спросил Григорий, ощущая легкую досаду.
Дед Гришака не отвечал, закрыл Библию и прилег на лежанку».

Михаил Шолохов. «Тихий Дон»
berlin

Дмитрий Быков // «iностранец», №14(123), 17 апреля 1996 года

рубрика «Частное мнение»

Собор

Храм Христа Спасителя вроде бы устраивает всех — в качестве символа возрождения. Как те со свечками стоят на службах, так и эти без иконы никуда. Одни говорят: Господи, накажи этих! Другие: Господи, ты же с нами, убери тех! Все сходятся на Господе, и только он знает, с кем же он на самом деле. Как сказал Виктор Шендерович, Бог есть, но он по другую сторону баррикад.

Соответственно, бассейн «Москва» в последние дни своего существования наоборот вырос до символа безбожия, превратившись в некую антихристову купель. Оно понятно, что нации без самосознания никак невозможно; но русское самосознание искони двойственно, как орёл двуглавый или верблюд двугорбый. Чтобы это самосознание обрести, надо прежде всего понять, какие ценности согласуются, а какие друг друга исключают.

К возрождению храма Христа Спасителя активнее всего призывали патриоты,— их, как и коммунистов, отличает любовь ко всякого рода показухе и ненависть к систематической полезной деятельности. Им либо надо взрывать и брататься на руинах, либо восстанавливать и брататься на новом фундаменте, зато уж сам факт разрушения и воссоздания так сакрален, что попробуй кто состри. По московским подземным переходам ещё года три-четыре назад, когда о восстановлении храма говорили, как об отдалённой перспективе, стояли противного вида люди и собирали деньги на храм,— куда впоследствии шли эти деньги, можно только гадать, но думаю, что патриотическая пресса от таких пожертвований не отказывалась. Наконец храм Христа Спасителя решено было восстановить на деньги налогоплательщиков (и деньги немалые) — нации нужен символ.

Во-первых, не вполне понятно, как посмотрят на такой символ представители других конфессий, проживающие на российской территории; во-вторых, символ выходит несколько громоздок. Я не говорю здесь об архитектурной ценности детища архитектора Тона: многие сходятся на том, что в смысле чистой эстетики храм Христа Спасителя далёк от шедевров русского зодчества, но разрушение его в любом случае было варварством. Вопрос теперь в другом: что толку восстанавливать этот храм в его буквальном виде, когда нация ещё не решила — какие именно духовные ценности могли бы её объединить? Вечен этот русский способ забывать о своих внутренних противоречиях, бежать от их анализа в очередную показуху! И показуха эта размашиста и фундаментальна; нет бы, согласно одному из проектов, изобразить силуэт храма при помощи лазера, нарисовать его на облаках и тем самым утвердить как подлинный символ духа! Нет: всё будет буквально.

Само собой, я не против возрождения храма. Но сейчас, когда страна ещё не разобралась с тем, какого будущего она хочет, когда сами слова «духовность» и «национальное возрождение» прочно узурпированы поклонниками казармы? Не постигаю.

Мне приходит на память другой храм — Вашингтонский национальный собор, который уж подлинно нация строила и поныне достраивает: стройка идёт с 1907 года. Этот храм — осовремененная готика — сделался местом всех официальных богослужений, вместил все конфессии, даром что начал строиться на еврейские деньги и тем не менее официально принадлежит англиканской церкви — одной из ветвей протестантизма, традиционно враждебного пышной обрядности. Кажется, нация нарочно затягивает строительство — казалось бы, за век можно бы и достроить, но они все что-то улучшают, доделывают и довозводят: им жалко расставаться с этим общим делом. В этом храме не зазорно высекать на стенах и колоннах имена щедрейших жертвователей; не зазорно, невзирая на службы, фотографировать и водить экскурсии. Собор этот, по большому счету, внеконфессионален: строят его не ради конкретного национального признака или религиозного принципа — строят на всех, для всех, и становится он олицетворением того лучшего, что нация создала. Часть его витражей выполнена в абстрактном духе, часть — с использованием национальной символики многочисленных народов, населяющих Америку. В одном из самых больших витражей — «Космос» — отражены космические достижения американцев, а в центре витража укреплён камень, доставленный с Луны.

Странный для нашего глаза, очень современный получается у них собор — уж подлинно знак единения, храм, посвящённый свободе. Несмотря на все центробежные тенденции, о которых так любят говорить сами американцы, нация всё ещё чувствует себя единым телом, плавильным котлом, куда каждый бросает всё лучшее, что у него есть. В самом деле, в этом соборе наличествует всё необходимое, чтобы испытывать законную гордость за человечество. Посмотри, Господи, что мы умеем! Не «мы, англиканцы»,— и даже не «мы, американцы»,— но — «мы, человечество». Это мы, Господи. Спасибо, что создал нас по образу и подобию своему.

В основе американской ментальности лежит традиционный протестантизм, но одной из её подспудных составляющих является кальвинизм, учитывающий, несовершенство человеческой природы. Как ни странно, это куда более гуманно, чем её идеализация. Кальвинизм не требует от человека невозможного. Он зиждется на компромиссе между человеком и Господом, когда в предполагаемой оппозиции Закона и Благодати (если уж ссылаться на наш богословский опыт) на первом месте стоит Закон.

Этот культ закона для американской ценностной шкалы чрезвычайно характерен: вы можете относиться к окружающим сколь угодно хорошо или плохо, но действия ваши прежде всего регламентированы юридически. Можно спорить о том, в какой степени мораль изначально присуща каждому, в какой степени мы действительно греховны и т.д.,— но кальвинизм человеколюбиво предлагает каждому исходить из данности. Господи, я таков, каков я есть. Я стремлюсь к идеалу, но он недостижим. Не требуй от меня надрыва и «безумного превышения своих сил» — да ты и не требуешь. Господи, я стараюсь.

Православная религиозная доктрина, основанная, казалось бы, на большем решпекте к человеческой природе, на самом деле постоянно требует от неё напряга и борьбы — борьбы прежде всего с собой. Как будто идеал достижим, как будто осенённый благодатью земным законом может и пренебречь!

В России всё делается по наитию. Примата закона над этикой здесь нет и быть не может, поэтому ничто ничем не регулируется. Вот бы расписаться в своих несовершенствах и жить себе дальше, тихо трудясь,— но нет: потребны судорожные порывы и метания. Закона нет. И потому в России никогда не будет храма, предъявляющего Богу «наши достижения»: традиции диалога Бога и человека у нас нет. В каком-то смысле на роль подобного собора тянула у нас только Выставка достижений народного хозяйства, где достижения лакировались, обретали идеологическую окраску и демонстрировались не Богу, но иностранным пришельцам и самим достигающим. Так и слышишь предполагаемое: «Господи! Рапортую тебе. К двухтысячной годовщине твоего Сына мы приняли на себя повышенные обязательства…» Прости мне, Господи, невольное кощунство! У нас умеют только рапортовать тебе. Нет бы поговорить по-человечески. Вашингтонский национальный собор строился при добром десятке президентов и никому из них не принёс политических дивидендов. Повышенных обязательств тоже никто не брал: обязательства перед кем, помилуйте?!

Вальсирование власти с православием в наши времена тем более опасно, что немногочисленные новаторы, пытавшиеся связать религию с современностью, оставались в одиночестве, если не в оппозиции к иерархам РПЦ. Между тем возрождение храма Христа Спасителя — прежде всего подарок русскому православию, которое далеко ещё не решило, как ему относиться к дарителю (в данном случае — мэру Москвы Юрию Лужкову). Думается, призыв русской церкви к гражданскому согласию в октябре 1993 года потому и не возымел действия, что носил сугубо абстрактный характер: на одних призывах к единству далеко не уедешь, надобно сначала решить, кто действует по заповедям, а кто лакирует елеем желание всех построить в ряды. Если же по заповедям не действует ни одна из сторон — сам Бог велел сначала разобраться, как применительно к Священному Писанию трактовать происходящее.

Какому Христу воздвигается сегодня храм? «Сжигающему Христу» из блоковской лирики? Христу-революционеру из фольклора хиппи? Христу кроткому и примиряющему? Христу грозному, карающему и призывающему к сугубой покорности? Не люблю, когда Христа называют первым революционером, но ещё меньше люблю тех, кто подменяет высокую свободу христианства инквизиторской, иезуитской догматикой, косностью и пышным, развесистым пафосом без всякого конкретного наполнения. Храм Христа Спасителя не может быть предметом национальной гордости: сперва надо решить, чем будем гордиться, и вообразить себя наконец нацией, объединённой некими вненациональными ценностями, а не только фактом скудного проживания на плохо обустроенной территории. Таков уж парадокс, блестяще подтверждённый Вашингтонским национальным собором: объединить нацию способны только наднациональные убеждения и идеи, вроде свободы, демократии и равенства всех перед Господом. Квасом единство не цементируется.

Любые разговоры о национальном возрождении, подкреплённые грандиозными акциями на столь же грандиозные средства, останутся безбожным фарисейством, пока нация не решит, что она есть и чего хочет. Самоидентификация — начало всякого возрождения, ибо без самосознания нет ни единства, ни перспективы. Мы, конечно, построили храм Христа Спасителя. С великими стройками посреди великих пустырей у нас всегда всё было в порядке. А бассейна «Москва» уже не существует, и можно видеть в этом очередной повод для национальной гордости, даром что одним полезным сооружением в Москве стало меньше, зато будет больше одним помпезным. Тот же Блок мечтал о чем-то большем, «равно непохожем на строительство и разрушение». Это большее, по-моему, воплотил Вашингтонский национальный собор: воплотил — самосознание личности и страны.

Нам же до самосознания покуда как до звезды: страна наша хватается за соломинки любых объединений, а ничто так не объединяет, как коллективное разрушение (храма или бассейна) и коллективное строительство (бассейна или храма). Нам бы всё сакрализовать — чтобы не усомниться, не задуматься, не задаться вопросом «во имя чего». Мы опять мечтаем превратиться в толпу юродивых и городских сумасшедших, которые на коленях ползут к престолу Создателя: это мы, Господи! Делай с нами все, что захочешь. Нам нечего предъявить, кроме юродства.

Когда-то в превосходном романе А.Житинского «Потерянный дом, или разговоры с милордом» мальчик возводил спичечный дом-страну: с мечетями и православными церквами, с луковками, серпами и полумесяцами (нашлось место и синагоге), с чертами русской, тюркской и чуть ли не нанайской чумовой архитектуры. Дом этот в финале пророчески погорел, предварительно развалившись, но никто не рвётся вспоминать роман Житинского. Впрочем, соединять конфессии тоже никто не рвётся. Показуха устраивает всех. На иллюзию согласия никаких денег не жалко, даром что единство наше всё больше смахивает на единство плахи и головы.

Вашингтонский национальный собор тоже влетел нации в копеечку. Но там жертвователи могли рассчитывать хотя бы на увековечение их имён на стенах собора, а главное — жертвовали сознательно, добровольно и не скопом. Нас же никто не спросил. Мы жертвуем свои налоги, и не денег мне жалко — жалко нашего здравого смысла, затуманившегося в очередной раз.

Храм Христа Спасителя нужен патриотам, чтобы идея соборности (в их убогом понимании) снова подтвердила своё самодовлеющее значение. Нужен он и Юрию Лужкову, чтобы собрать голоса левых и правых, равно склонных к публичным молитвам. Не знаю, нужен ли этот храм Москве и России: Москва и Россия давно ни о чём не задумываются — это теперь не модно — и сами не знают, чего им надобно. А вот нужен ли этот храм Спасителю — я тем более затрудняюсь ответить. Он, мне кажется, дураков не любит, и расшибленные лбы его не радуют. Спаситель любит свободных и честных. Он вне политики. В соборах не собирают — в них собираются. Христос фарисейства не поощрял.
berlin

Дмитрий Быков (фотографии)

Дмитрий Быков



Аня Марачкова («ВКонтакте», 25.11.2019):

Боги, дайте мне ещё пару часов в сутки, чтобы прочитать все, что рекомендуют наши учителя.
📚📚📚📚📚📚📚

Пы. Сы. Дмитрий Быков прекрасен.
Впрочем, как всегда 🔝🔝🔝

+

Новосибирск

+


Дмитрий Быков


Oleg Tsiplakov («Facebook», 24.11.2019):

Красивый джинсовый костюм у ДЛ, согласны?

+


Дмитрий Быков


Михаил Гуляев («Facebook», 26.11.2019):

По-разному можно относиться к Быкову-писателю или Быкову-оппозиционеру, но Быков-лектор, без сомнения, прекрасен!
Порой, залипаю в ютубе, проглатывая часы (!!) его рассказов о русской литературе.
А тут такая возможность увидеть и услышать живьём. Во второй раз было также хорошо как и в первый)

Двух быковых люблю несколько последних лет: Юрия-режиссёра и Дмитрия-литературного всезнайку)

God Is Watching You

Без величия момента — момент плох,
в ком нет трагического чувства — тот клоп.
Сейчас величие момента в том, что Бог
на нас, толпящихся у края, глядит в лоб.
Какие споры, какие деньги, о чем речь... Из цикла «Сны»

Мне показалось, что при всех трудностях, при всех бесспорных проблемах, с которыми Украина сегодня сталкивается (не в последнюю очередь это наша заслуга, конечно), там все-таки есть и ощущение будущего, и ощущение живой жизни, надежды. Нет вот этого тягостного, давящего чувства следящих постоянно за тобой глаз, которое есть, к сожалению, в России практически у всех – у либералов и у государственников, у лоялистов и у инакомыслящих, потому что, как мне кажется, сегодняшняя Россия выбрала себе очень странную национальную идею: обязательно, любой ценой превзойти всех в худшем. Это не так трудно, как кажется, но и не хорошо: взять у всех худшее и показать, что мы можем хуже. И вот эта озлобленность, это чувство табуированности разговоров о будущем, это постоянное шантажирование друг друга: «А вы уже наговорили на разжигание», «А вам народец не тот попался», «А вы уже наговорили на экстремизм», – это пустота, тупик, скука, отчаяние, а главное, крайнее раздражение.
Эхо Москвы. Один. 07 ноября 2019

И кроме того, Синявскому принадлежит, я думаю, пять абсолютно классических рассказов. Он всегда сам говорил, и мне в том числе, и я это помню в интервью нашем первом, где он говорил, что большинство его рассказов — это буквализация довольно простых метафор. Ну, скажем, «Ты и я», который я считаю лучшим рассказам Синявского. Выше всего ценю «Пхенца», потому что говорил, что это рассказ о божественной, волшебной сущности искусства, где остранение дано глазами инопланетянина. Потрясающее описание голой женщины, вот это: «Голодный и злой мужчина обитал у нее между ног. Вероятно, он ночами храпел и сквернословил со скуки. Вот в чем источник двойственности женской натуры — в этой катапульте, выстреливающей живых младенцев». Для шестьдесят первого года это бог знает что. Но, конечно, «Ты и я» — рассказ боль элегантный.
Там в чем история? Там главный герой чувствует на себе взгляд, слежку, и ему кажется, что за ним следит ГБ, что он под колпаком у спецслужб. А за ним Бог следит, это взгляд Бога. И там потрясающий абзац, как выглядит мир, на взгляд Бога, где он проницает стены — и идет вот этот сквозной набор бессмысленных действий.
Эхо Москвы. Один. 06 апреля 2018

Другой пример, когда фабула работает на приём. Для того чтобы изобразить взгляд Бога на человека (а ведь для Бога все стены прозрачны), Синявский синхронизирует действия, которые происходят. Смотрите, как это происходит. Я вообще, кстати, очень люблю рассказ «Ты и я», он мне представляется одним из лучших русских рассказов XX века. Там Бог смотрит на человека. Там эпиграф вот этот: «И остался Иаков один. И боролся // некто с ним, до наступления зари…». Человек думает, что он под колпаком у ГБ, он ощущает за собой наблюдение (помните, как Мышкин под взглядом Рогожина в «Идиоте»), он чувствует, что какой-то глаз на нём остановился, но ему не приходит в голову, что это Бог на него смотрит, он думает, что это за ним ГБ следит. А рассказ вообще написан от лица Бога (большая редкость в русской литературе). Смотрите, как выглядит мир под взглядом Бога в этих синхронизированных действиях. Большой кусок прочту, потому что просто я очень люблю этот рассказ:
«Шёл снег. Толстая женщина чистила зубы. Другая, тоже толстая, чистила рыбу. Третья кушала мясо. Два инженера в четыре руки играли на рояле Шопена. В родильных домах четыреста женщин одновременно рожали детей.
Умирала старуха.
Закатился гривенник под кровать. Отец, смеясь, говорил: «Ах, Коля, Коля». Николай Васильевич бежал рысцой по морозцу. Брюнетка ополаскивалась в тазу перед встречей. Шатенка надевала штаны. В пяти километрах оттуда — её любовник, тоже почему-то Николай Васильевич, крался с чемоданом в руке по залитой кровью квартире.
Умирала старуха — не эта, иная.
Ай-я-яй, что они делали, чем занимались! Варили манную кашу. Выстрелил из ружья, не попал. Отвинчивал гайку и плакал. Женька грел щеки, зажав «гаги» под мышкой. Витрина вдребезги. Шатенка надевала штаны. Дворник сплюнул с омерзением и сказал: «Вот те на! Приехали!»
В тазу перед встречей бежал рысцой с чемоданом. Отвинчивал щёки из ружья, смеясь рожал старуху: «Вот те на! Приехали!» Умирала брюнетка. Умирал Николай Васильевич. Умирал и рождался Женька. Шатенка играла Шопена. Но другая шатенка — семнадцатая по счёту — все-таки надевала штаны.
Весь смысл заключался в синхронности этих действий, каждое из которых не имело никакого смысла. Они не ведали своих соучастников. Более того, они не знали, что служат деталями в картине, которую я создавал, глядя на них. Им было невдомёк, что каждый шаг их фиксируется и подлежит в любую минуту тщательному изучению.
Правда, кое-кто испытывал угрызения совести. Но чувствовать непрестанно, что я на них смотрю — в упор, не сводя глаз, проникновенно и бдительно,— этого они не умели».

Это и страшно, и смешно. Необычайно здорово! У Синявского есть вот этот любимый приём, когда он для синхронизации действий создаёт эту языковую плазму, путаницу, сталкивает разные языковые слои.
Эхо Москвы. Один. 04 декабря 2015

Это случилось, когда я уже был военным и находился во второй своей длительной загранкомандировке. Я готовился стать профессиональным разведчиком, все к этому шло. И, в общем-то, меня и отправили в командировку для того, чтобы я лучше «сориентировался на местности», «узнал капитализм» — я был в капиталистической стране Латинской Америки. Потому что для того, чтобы быть разведчиком, нужна внутренняя свобода и, конечно, знания. Я к этому готовился всерьез и вдруг в какой-то момент ощутил, что, профессионально выражаясь, меня начали «пасти». То есть меня кто-то «пасет». Однажды я прихожу домой… Представьте себе — убежденный коммунист, строитель новой жизни, — и вдруг у него на кухне обосновались какие-то монахини и начинают рассказывать жене какие-то непонятные вещи. Я потом ее спросил: “А зачем они приходили?”. Она говорит: “Они мне обещали Библию принести на русском языке”. Я говорю: “Какая Библия? О чем ты вообще говоришь? Как они у нас дома оказались?” Она говорит: “Да не знаю, позвонили в дверь, я их пустила”. Я думаю: это неспроста.
Надо сказать, что психология человека, который готовит себя к этой работе, — она немножко другая. Он обращает внимание на детали, на оттенки, он сразу должен сделать вывод из любой ситуации. У нас даже говорили, что если ты встретил человека раз — это случайность, если два — это опасная случайность, а если три — это слежка. И вот первый раз я подумал: “Ну, это случайность”. Потом смотрю — еще раз эти монахини к нам пришли. Думаю: “Это уже опасная случайность”. А третий раз произошел, когда я ехал на автобусе покупать себе вещи в магазине, и передо мной сидели две монахини. Естественно, католические, поскольку дело происходило все в той же латиноамериканской стране. И, глядя на них, я рассуждал: “Та, которая сидит справа — она пожилая, может, ей надо в монастырь. Жизнь не сложилась, надо как-то концы с концами сводить, поэтому она в монастыре. Может, грехи замаливает. Это ее дело. А вот вторая, молодая — ей совсем здесь не место. Ей надо семью иметь, ребенка родить, и вообще выполнять свои женские функции, а не в монастыре прятаться”. Вдруг я задаюсь вопросом: “Неужели они там, в монастыре, могут что-то, чего мы в миру не можем?”
И тут на остановке заходит в автобус маленькая чумазая девочка и начинает петь жалостливые песни, прося подаяние. И в какой-то момент она прекратила петь и разрыдалась. И вот мы все, кто сидел в автобусе, — а это были люди в основном среднего возраста, у которых были свои дети, и у меня была дочь такого же возраста, как она, — мы все оказались в каком-то ступоре, мы не знали, что делать. А эти монахини, у которых нет детей, как по команде, отложили свои молитвословы, махнули рукой и сказали: “Иди сюда”. Посадили эту девочку на колени. Я подумал: “Сейчас они что-нибудь ей дадут. Конфету или деньги”. Нет, у них ничего не было. Они погладили ее по голове, что-то ей сказали. Через две минуты ребенок улыбался. В общем, тут мы тоже ожили немного, дали ей какие-то деньги, она вышла из автобуса, и я подумал: “Да, что-то они могут”. Через эти три встречи я ощутил, что это слежка с внешней стороны. Я понял, что вошел в сферу чьего-то интереса, которого раньше не ощущал на себе.
Сергей Бедненко: «Я понял, что Бог следит за мной»
berlin

Дмитрий Быков // «ФАС», №48(57), 21 декабря 2000 года

новые русские сказки

Все немного волхвы

Подошёл к концу нелёгкий год, началась весёлая рождественская неделя — время пиршеств, каникул и распродаж. Правда, про повод многие забывали. Помнят, что день рождения, а чей — не уточняется. Да и какая разница: лишь бы праздник.

— Владимир Владимирович,— сказал Путину главный имиджмейкер, он же политтехнолог.— Надо бы вам народ поздравить.

— Да я и сам думаю…

— Только не вам одному, а вместе с Патриархом и Зюгановым. Все конструктивные силы страны чтобы коллективно выступили. В целях консолидации. Вон у вас с символикой как хорошо получилось — и орлы сыты, и отцы целы…

— Это идея,— Путин говорит.— Но чьё Рождество-то? У меня ведь, сам понимаешь, своё, у Зюганова — своё. Патриарх, наверное, ещё чьё-то празднует…

— Так и отлично! Вы коллективно выступите, и народ поймёт, что у нас полный медведь… то есть полное единство, я хотел сказать.

— Какой ты умный!— Путин говорит,— Прямо не Павловский, а какой-то Островский, такой у тебя ум острый. Соедините-ка меня с Патриархом!

— Слушаю, товарищ полковник… то есть сын мой,— быстро поправился Патриарх.

— Товарищ Ридигер, то есть ваше преосвященство,— быстро поправился Путин.— Тут, понимаете, имеется такая задумка… Скоро ведь Рождество.

— Воистину,— подтвердил Патриарх.

— Мы, чекисты, этот день двадцатого декабря празднуем. Но это ничего, у каждого свой календарь, я разве против? Католики, например, двадцать пятого отдыхают…

— А мы — седьмого января,— подтвердил Патриарх.

— Ну вот! Зюганов, наверное, в другой какой-нибудь день… Надо бы нам всем перед народом выступить, в порядке национального согласия.

— С краткой рождественской проповедью?— уточнил Святейший.

— Ну да, только у нас это называется торжественное обращение, а у Зюганова, я думаю, рождественские призывы… Вы текстик подготовьте, а потом мы в прямом эфире и засядем. Числа двадцать пятого, чтобы католики тоже послушали.

— Есть,— говорит Святейший.— Я набросаю и представлю.

— Да зачем эта волокита, я же не против свободы слова! Как Бог надушу положит, так и говорите. Ну, хоп! Зюганова мне!

— Да, товарищ Путин!— Зюганов басит, и слышно, как у него на том конце провода Государственный гимн играет — он всё никак наслушаться не может и ушам своим не верит, что дожил до такого светлого дня.

— Тут, понимаете, Рождество намечается…

— А как же!— Зюганов радостно отвечает. Очень ему лестно, что вспомнили про грядущий день рождения Отца народов.

— Надо бы по телевизору выступить…

— Охотно!

— Вместе со мной и Патриархом…

— Да конечно! Православная церковь, насколько я знаю, давно благословляет имя этого человека…

— Этой организации,— поправил Путин.— Ну, да ладно. В общем, вы подготовьтесь, и мы двадцать пятого числа в прямом эфире обратимся к нации. Хорошо?

— Рады стараться!— прорычал Зюганов и побежал писать обращение.

Двадцать пятого декабря, в самый прайм-тайм, вместо программы «Вести», выходящей обычно в одиннадцать вечера, в главной телестудии страны собрались все три символа национального согласия — президент, Патриарх и вождь пролетариата.

— Дорогие друзья!— начал Путин по праву главного.

— Возлюбленные братья и сестры!— возгласил Патриарх.

— Уважаемые товарищи!— вступил Зюганов, как из бочки.

Collapse )


комментарий из сборника «Как Путин стал президентом США: новые русские сказки» // Санкт-Петербург: «RedFish», 2005, твёрдый переплёт, 448 стр., тираж: 7.000 экз., ISBN 5-483-00085-4

Поскольку большинство реалий, упомянутых в сказках, отлично помнятся почти всем очевидцам российской истории, автор решил отказаться от подробного комментария. Ниже упоминаются только факты, без которых понимание сказок будет затруднено. И потом — дети. Дети ведь любят сказки, а поводы для них знают вряд ли. Так что всё это ради них.

ВСЕ НЕМНОГО ВОЛХВЫ

Патриарх Московский и всея Руси Алексий (1929 г.р.), в миру Алексей Ридигер, известен выдающейся преданностью нынешнему президенту России. Во время пасхального богослужения 2004 года он поздравил его не только с Воскресением Христовым, но также и с переизбранием на пост президента России.
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №?, 2001 год

Кровь Януария

Профессор литературы Ленинградского университета Виктор Десницкий, в прошлом активный большевик, любил в пятидесятые годы повспоминать о том, как он бывал у Горького на Капри и бродил вместе с ним по Неаполю. Лишь об одном эпизоде он вспоминал неохотно и в мемуарах упомянул его бегло. Дело было в начале 1908 года. Горький повез Десницкого посмотреть знаменитый собор святого Януария — Сен-Дженаро.

В соборе их встретил дружелюбный католический священник, охотно согласившийся рассказать о чуде святого Януария. Горький считался в Неаполе почётным гостем. Ему и его спутнику показали и две стеклянные запаянные капсулы с кровью святого — одна побольше, заполненная на две трети, другая поменьше и полная всего на треть. Общий их объём составляет немногим более 60 кубических сантиметров. Реликвии были помещены в серебряный цилиндрический сосуд, позволявший, однако, отлично видеть засохшее красно-бурое вещество, скрывавшее стенки капсул.

— А нельзя ли,— спросил Горький, подмигнув Десницкому,— устроить так, чтобы кровь закипела сейчас? Ну, пусть устроят свое чудо!

Десницкий, мешая итальянский с латынью, перевел. Дружелюбный священник мгновенно посерьезнел и замкнулся.

— Чудо происходит дважды в год, в день казни святого и в день обретения его мощей,— ответил он сурово.— С чудом не шутят.

Эта перемена в тоне поразила Десницкого. Говорили, что он нашел способ всё-таки попасть в Неаполь в первое воскресенье мая, когда реликвию проносят по всему собору: в этот день празднуется обретение мощей святого. Он увидел, как бурый сгусток в одной из капсул стал ярко-алым, как он начал пульсировать, словно выталкивая из себя жидкую, живую кровь, и как на стенках сосуда появились пузырьки, обозначающие «псевдокипение». Не знаю, связан ли его последующий отход от всякой политики с тем впечатлением, но вскоре убеждённый большевик Десницкий перестал работать в подполье и с головой ушел в изучение литературы.

Лениным здесь делать нечего

Кровь святого Януария в двух запаянных капсулах остается одной из главных и самых загадочных реликвий христианства — наряду с Туринской плащаницей; чудо с разжижением этой крови так же необъяснимо, как появление священного огня в Иерусалимском храме во время празднования Рождества. Ритуалы в Иерусалиме и Неаполе во многом схожи: сначала верующие долго молятся о чуде, причём происходит оно не сразу — должно пройти время, от нескольких минут до нескольких часов. После чего в Иерусалимский храм нисходит священный огонь, который в первые десять минут не обжигает: верующие окунают в него руки и лица, не чувствуя боли, и никаким экстазом объяснить этого нельзя. Вся современная пиротехника не может повторить этого чуда, и вся современная химия пасует перед феноменом крови святого Януария, которая по молитвам верующих разжижается дважды в год. Те, кто стал свидетелем чуда, испытывают благотворнейшее потрясение, и вряд ли найдется даже самый упёртый атеист, который сочтёт его вредным. Разве что Ленин, но Ленина Горький благоразумно не водил в знаменитый собор.

О святом Януарии известно немногое. Он был епископом Беневенто в III-IV вв. н.э., считался одним из самых убедительных христианских проповедников и вызвал гнев императора Диоклетиана, известного гонениями на христиан. В 305 году Януарий был схвачен и брошен львам, но львы, согласно легенде, его не тронули. Тогда его и всех его последователей обезглавили в Сольфатре близ Неаполя, покровителем которого святой считается с давних пор. Одна из верующих собрала две чаши его крови; чаши эти были спрятаны в катакомбах Марчиано. В девятом веке князь Чиконе перевёз останки Януария в Беневенто, считая, что мощи святого защитят город от бедствий. В тринадцатом веке король Неаполя Карл II вернул мощи в свой город и приказал возвести в честь святого Януария собор. В 1337 году епископ Орсини узаконил празднества в честь святого. Это означало признание подлинности всех реликвий — и костей, и крови.

Сейчас кровь святого хранится в специальном склепе, в пристройке к собору, выстроенной в XVII веке. Католики никогда не препятствовали учёным осматривать святыню — при условии, разумеется, что она не будет вскрыта. Многие биологи с мировым именем опубликовали подробные отчёты о чуде и не обнаружили никакого подвоха.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 2 октября 1999 года

Народ и церковь едины?

Я вернулся недавно со сборища одной тоталитарной секты — всю сознательную жизнь интересуюсь сектантством и с особенным, мазохистским наслаждением посещаю их сейшены. Их цели так наглядны, корыстолюбие их вожаков так несомненно, их адепты так тупы и неколебимы в своей убеждённости,— красота, кто понимает! И главное, что меня в этой ситуации повергает в священный трепет,— полное бессилие Православия что-либо им противопоставить. Секты охватили Россию, как лесной пожар. По справедливому замечанию одного религиоведа, мы превратились в страну победившего оккультизма. Рерихианство, теософия Блаватской, антропософия Штайнера, учения Кастанеды и Баха — всё, что угодно, сегодня находит в России спрос. Только православие — единственное, кажется, из всех мировых религий,— не может рассчитывать ни на чей интерес. Если, конечно, речь не идёт о создании микросекты в приходе какого-нибудь молодого и продвинутого батюшки: в таких случаях рано или поздно дело кончается страстным сплочением верующих вокруг него и изгнанием бунтаря из прихода.

И ислам, и иудаизм в России живы и активны (ислам — даже слишком). И только православие, кажется, безнадёжно чуждо большинству населения — не потому, что семьдесят лет насаждали атеизм, а потому, что в последние пятнадцать не смогли добавить к этому ничего нового.

Я во множестве видел так называемые дольмены — северокавказские каменные сооружения, о назначении и даже о возрасте которых достоверно ничего не известно. Одна из новых сект объявила их хранилищами истинной мудрости, и на поклон к дольменам ездят со всей страны десятки тысяч туристов. Между тем русские православные святыни медленно разрушаются, как всякий пустеющий храм, и никто не рвётся в паломничество к святым местам Золотого Кольца. Венчаться в церкви — пожалуйста, ради Бога, но воспринимать её как нечто живое, а не только как место для проведения красивых обрядов,— это никак. Да и многие ли всерьёз способны спросить себя, веруют ли они? Нет, нам проще с Блаватской, с космическим разумом, с торсионными полями и тонкими энергиями… Магию нам подавай, а не церковь.

Разумеется, тут виноваты 70 лет принудительного атеизма. Виновато и хроническое недоверие к официозу, к власти, ко всему, что исходит сверху. Но снимать всю вину с Русской православной церкви тоже никак нельзя — потому что сегодня это ещё более косный и безликий институт, нежели накануне революции. Кстати, храмы-то громили не жиды и не комиссарики — народ сам срывал колокола и осквернял алтари. Попов в деревнях традиционно презирали — даже на полноценную ненависть они не тянули. Из всех реформ советской власти легче всего, в отличие от коллективизации и индустриализации, ей далось введение поголовного атеизма.

Атеизм сам по себе не так уж плох — в любом случае позитивизм предпочтительнее и как-то честнее чёрной магии. Лично меня страна безбожников вполне устраивала — там больше было доверия и уважения к тем, кто вопреки всему, не ради престижа, а часто и рискуя, остаётся с Церковью. Необязательно было даже ходить в храмы советских времён — храмы, существовавшие для отвода глаз иностранцев, храмы, в которых стояла со свечками и перемигивалась богемная толпа. Наоборот, чем более одинокой была вера, тем больше уважения вызывала. Когда же церковь вновь оказалась государственной, то есть призванной поддерживать политику властей, многие от неё вполне сознательно отвернулись. Не только потому, что вид неумело крестящихся властителей был уж очень забавен и в то же время гнусен,— а потому, что пресловутый византийский принцип апостасийности (то есть подчинения мирской власти) можно толковать по-разному. Бороться с властью не обязательно, но поддерживать — нежелательно. Иначе можно уйти от христианства чрезвычайно далеко. Кроме того, Византии уже много лет как нет. Последней радикальной реформой русской церкви был никонианский раскол. С тех пор она закоснела и любого новшества страшится.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 26 июня 2003 года

Город Псовск

«Догвилль». Режиссёр Ларс фон Триер. Московский кинофестиваль.

В финале авторский голос произносит: «Так Грейс покинула Догвилль. Или Догвилль покинул Грейс? Не станем отвечать на этот вопрос и даже задавать его, ибо немногим станет от этого лучше». Отчего же немногим? И зададим, и ответим. Это мир отвернулся от Бога или Бог отвернулся от мира? Да ни то, ни другое. Это Ларс фон Триер отвернулся от мира… да и от Бога, кажется, тоже… Позиция последовательная, честная, имеет право. А кино он снимает очень хорошо, и кто-нибудь, посмотревши это кино, возьмёт да и повернётся в нужную сторону.

Тех, кто ещё не видел последней работы Ларса фон Триера, и особенно тех, для кого её просмотр будет первой встречей с творчеством датского кудесника, хочется предупредить, чтобы они не относились к «Догвиллю» слишком уж серьёзно. Не искали там теологических подтекстов (и так слишком очевидных), не делали апокалиптических выводов и вообще посмотрели фильм так, как Триер его снял: с иронией. Этот режиссёр очень не любит человечество, и я его понимаю — у самого бывают такие состояния; по сравнению с его традиционной, выстраданной, религиозной скандинавской мизантропией раздражение Киры Муратовой выглядит лёгким дамским неудовольствием. Поэтому смотреть Муратову гораздо веселей. Триер же каждым своим фильмом издевается над благодарным зрителем, делая это всё более холодно, жестоко и изобретательно; мне такая тактика очень импонирует, не подумайте плохого,— тем более, что дураки «ведутся». Меня только смутила «Танцующая в темноте», где слезу уж вовсе выжимали коленом, а сами всё это время гнусно хихикали. «Догвилль», конечно, гораздо тоньше сделан. Я даже думаю, что это лучшая работа фон Триера вообще. Правда, в Каннах тоже не дураки сидели и очень быстро сообразили, что мэтр издевается,— ну и не дали ему ничего. Довыделывался. Дали «Слону», где моральная проблема ставится якобы всерьёз. Теперь российские прокатчики вынуждены писать на афишах «Догвилля» невнятные слова «Фаворит Каннского кинофестиваля». Гордое звание фаворита на полочку не поставишь.

Что касается собственно картины, то это не столько начало новой трилогии (на этот раз американской, названной «USA»), сколько продолжение цикла «Золотое сердце» («Рассекая волны» — «Идиоты» — «Танцующая…»). Опять злобный маленький посёлок, чьё название можно перевести на русский как «Псовск» или «Псинск», опять не то святая, не то юродивая, которая сваливается вдруг на этот посёлок, как чудо, а потом насилуется всеми местными мужчинами. Правда, если в «Рассекая…» героиня вроде как возносится на небеса, то в финале «Догвилля» она при помощи своего внезапно объявившегося папы (Бог-отец из большой чёрной машины) жесточайшим образом расправляется с озверевшим населением Догвилля. Поначалу зал горячо аплодирует, но как только Триер с редкостным натурализмом начинает демонстрировать расправу (в насквозь условной, очень театральной картине такой жестокий реализм под занавес впечатляет вдвойне), зрители в очередной раз понимают, что над ними поставлен фирменный триеровский эксперимент, и устыжаются. Справедливость выглядит некрасиво. Святой опять пришёл в мир, и его опять пытали; ну так вот же этому миру. Пощадили только собачку, которую зовут Моисей. Подозреваю, что вторая часть трилогии будет посвящена именно новым приключениям собачки, а вовсе не Грейс, которую так душевно сыграла Николь Кидман.

В общем, «Догвилль» — это своего рода «Алые паруса», в финале которых Ассоль вдруг сказала бы Грэю: всё это очень хорошо, м-милый, но прежде чем отплывать, сожги Каперну! Что самое интересное, это было бы поделом. Но Ассоль была настоящая святая, а не юродивая, и потому в гриновской сказке ничего подобного случиться не могло; а фон Триер как раз очень любит поверять сказки жестокой реальностью — то натуралистично повесит героиню мюзикла, то сделает шлюхой трогательную визионерку. Такое издевательство над самой идеей святости доставляет ему, кажется, истинное наслаждение. Когда в финале Кидман лично расстреливает единственного мужчину в деревне, который так с ней и не переспал (правда, неоднократно предал),— она произносит дивную фразу: «Кое-что надо делать самой». А что, бывают и такие святые.

В фильме упоминается восемнадцатый псалом, который всё никак не может спеть органистка местного молельного дома; ну что ж, откроем и псалом. В русской традиции он — семнадцатый, там нумерация сбита на единичку: «Избавил меня от врага моего сильного и от ненавидящих меня, которые были сильнее меня, воздал мне Господь по правде моей, по чистоте рук моих вознаградил меня»; то-то в фильме всё упоминаются белые, чистые, нерабочие руки Грейс и красные руки её врагов… «С чистым — чисто, а с лукавым — по лукавству его. Ибо ты людей угнетённых спасаешь, а очи надменные унижаешь».

Кажется, я даже понял, почему Триера так магически притягивает Америка — не столько реальная страна, в которой он ни разу не был, сколько сама идея Америки: мифология этой страны основана на вере в человека, на тёплом, противноватом умилении перед ним, на максимальном благоприятствовании ему. А человек фон Триеру противен: «здесь, на горошине земли, будь или ангел, или демон». И в самом деле, постановщик «Догвилля» куда как убедителен, когда демонстрирует, как из милых маленьких слабостей вырастают жуткие мании, граничащие с садизмом. Каждый из пятнадцати обитателей «Догвилля» страдает какой-нибудь невинной патологией, и у каждого она — под действием святости Грейс — разрастается до настоящего, жестокого, зловонного безумия. «Мы неспособны принять дар»,— вещает местный философ. А всё потому, что вы люди.