Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

berlin

Екатерина Ульянова...

Екатерина Ульянова «Сценки экспромт. Беседы двух Богов в человеческом облике — 2!» // «Издательские решения» (система «Ridero»), 2019, ISBN 978 5 0050 3435 9

цена: 6 руб.


Зарисовка о вере. Небольшая беседа: Я и Дмитрий Быков!

— Читаю я, затаив дыхание, строки Дмитрия Сергеевича Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи»: «Повесть о Вавилонском Царстве предвещала земное — повесть «О Белом Клобуке» — небесное величие русской земли…» И прозвучала во мне такая мысль от мастера Леонардо — «не надо читать, надо творить!», вот эта короткая фраза неожиданно как бы прозвучала. Захотелось отбросить все думанья и погрузиться в чувства. Хотя жажда новых знаний не оставляет меня, читаю цитату — «…спрашивал себя Евтихий, как же в Третьем Риме, в русском царстве, Белый Клобук соединится с мерзостным венцом Навуходоносора царя, проклятого Богом,— венец Христа с венцом Антихриста?» — Бог не может никого проклинать априори, изначально и не должен, а значит и человеку не стоит так делать,— сказала я, зря люди выдумывают антихриста, дьявола, нет никакого дьявола, думаю, не стоит его придумывать и незачем. Зачем вступать в игру противоположностей, если добро, Христос в нашей душе, уже изначально победило, оно сильнее, оно уже восторжествовало, Царствие Божие уже утвердилось на Земле с момента её рождения, возникновения. Нужно уговорить человечество творить добро, не делать злое, а только добро создавать, созидать!

— Мне нужен конфликт! — послышался возглас Дмитрия Быкова. Захотелось мне втянуть в беседу именно его, творца, литературного критика.

— Как вам, Дмитрий та идея, которую надо сказать не я одна провозгласила, Моисей, Иисус из Назарета, Соловьёв, Фёдоров,— идея Богочеловечества? Ведь каждый из нас, и вы, Дмитрий, не исключение, являетесь Богом в человеческом облике!

— А может я дьявол в человеческом облике?— сказал Дмитрий.

— Ну нет уж, нет никакого дьявола, уместно, думаю, говорить о таком понятии, как дьяволизм человеческой личности, если человек делает что-то злое, настроен на вражду, что, разумеется, не стоит делать. У нас свобода воли, мы вправе выбирать, но не допускать, пребывая в состоянии осознанности, в бдительности своего сознания, каких либо злодеяний, не допускать падения своего.

— Мне лень болтать сейчас,— промолвил Дмитрий Быков.— Ну что ж, с новым рождения тебя!— с прищуром, хитро заметил Дмитрий.

— Вы говорили в одном из открытых уроков о «Новом завете, завете материнском, сверхчеловеке, как новом поколении людей, культуре (творчестве), которая, Мережковский тоже так думал, это единственное, что может спасти человека от зверства.

— Довольно чувств, довольно мыслей! Какой сейчас день? Среда? Мы дети среды, у нас есть вечное сейчас!

Мне захотелось подхватить и продолжить, что то сказать, но Дмитрий как то ловко произнёс:

— У нас ведь выборы на носу — между старым и новым заветом!

— Знаешь, Дмитрий, а я думаю, те заповеди, задачи, что я предложила, должны быть известны, знать их должны, эту информацию. Я не за славой гонюсь, конечно, личной, но должны быть известны они, может это тот новый завет и есть, о котором ты говорил, «материнском», ведь я все таки женщина. Они не только, заповеди эти знакомы должны быть, они — для осознанного выполнения, как я говорила, писала.

— А не побаловаться ли мне стихами?— произнёс Дмитрий Быков.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №81, 26 июля 2021 года




Беженская баллада


Господи, в каком он был цугцванге, если не для красного словца,
Ползая в ногах, лобзал Фейхтвангер сапоги кремлёвского вдовца!
Беженец из ада, гений лести, ломится облизывать свинью,
Ад себе творя на новом месте, ибо не житьё ему в раю.
Прах былого с ног едва отчистив, подползают к ястребу ужом,
Всё, что ненавидели в отчизне, силятся лизнуть за рубежом:
Не было такого эмигранта, что под сенью нового флажка
Не явил бы острого таланта к отысканью злейшего божка.

Вор-рецидивист, бежав с этапа, мигом предстаёт тебе — изволь —
Более католиком, чем папа, большим роялистом, чем король,
И Маклай какой-нибудь Миклухо тут же демонстрирует — привет!—
Больше каннибаловского духа, нежели обычный людоед.
Беженцы, уползши от нациста, местному нацисту отдают
Все свои симпатии речисто, типа в благодарность за приют —
Лишь бы им позволили по праву в нищенских рядах занять места,
Крикнуть «отпустите нам Варавву!» — даром что страдали за Христа.

Беженская дрожь, чутье на худших, милость и бунтарство запретив!—
Это не простая жажда кушать, это вообще другой мотив.
Был же ритуал неистребимый в армии советской, в давний год —
Ссать на фотографию любимой, ежели сержант её найдёт.
Следует добавить, как ни жалко, самое внушительное «но» —
Что расположения сержанта этим не добудешь всё равно.
Сколько ни ругай своё святое, впавшее в бессовестный режим,
Дряхлое, тупое, испитое — так-таки останешься чужим.

Ты-то, добросовестный Иуда, дробного стукачества мастак,—
Ты-то эмигрировал откуда, что спешишь выслуживаться так?
Ты-то из какого вылез ада, роговыми жвалами водя,
Что тебе выламываться надо перед этим чучелом вождя?
Как же мы страдали до рожденья, если, унижением горды,
С мерзостною дрожью наслажденья ломимся в мерзейшие ряды,
Путаясь, заискивая, тужась, мучаясь угаром и виной,
Веря, что за это нашу чужесть нам простит захватчик неземной.
berlin

Аудиозаписи 5 лекций Дмитрия Быкова // лекторий «Прямая речь», 6–20 ноября 2020 года

berlin

Дмитрий Некрасов // «Facebook», 15 июля 2021 года

* * *

Как-то случайно сложилось, что я подряд прочитал «Истребитель» Быкова и «Обитель» Прилепина. Обе книги в определенной степени являются попытками осмыслить опыт довоенного СССР. И они у меня то ли «зарифмовались», то ли наоборот вызвали диссонанс, именно оказавшись рядом.

Если оценивать не стиль, а идеологическое содержание книг, и соотносить его с политическими воззрениями авторов, то кажется, что было бы гораздо логичнее, если бы Быков написал «Обитель», а Прилепин «Истребителя».

Прилепина я довольно часто лично встречал на эфирах гостелевидения и перебрасывался иногда парой слов в гримерке. Из этих встреч я вынес о нем определенное представление, как о, не то чтобы глупом, но скажем так, шаблонном идейном имперце, каковых в России много, а на эфирах еще больше. От идейных имперцев не ожидаешь, глубины и сложности, встречающейся иногда у идейных либералов или безыдейных сволочей. С творчеством же его я, к своему стыду, до прочитанной с таким опозданием «Обители» был знаком мало. (Во многом из предубеждения к воззрениям автора).

С Быковым ситуация для меня ровно обратная: я читал большинство его книг, а также много слушал лекций, но лично не общался. К нему у меня исходно очень уважительное отношение, восхищение уровнем образованности, и ожидание от всего, что он скажет, смысловой глубины. В любом случае, заведомо понятно, что политические воззрения Быкова ближе к моим собственным, нежели воззрения Прилепина.

Но мое впечатление от прочтения двух книг оказалось по многим параметрам прямо противоположным, описанным выше ожиданиям.

Понятно, что в «Истребителе» есть множество сложных образов, аллюзий и реминисценций (большую часть которых, я в силу своей малообразованности уловить не способен). Однако если излагать идеологический посыл книги, то он довольно прямолинеен

Автор прямо сформулировал в эпилоге устами главного героя:

«Цель Советского Союза была никакое не равенство. Цель Советского Союза была выход в стратосферу, а все остальное этой̆ цели служило. Это просто такое общество, которое смогло построить ракету, понимаете? <…> А больше оно ни для чего не годилось. <…> У [американцев] была жизнь. А у нас же ничего не было, мы все вложили в это. У нас вся страна жила, как в четырнадцатом веке, вся страна на двор бегала по нужде, масла не видели годами. И полетели. Это как развратник, у которого тысяча женщин, и отшельник, у которого была одна. Это разные чувства, разная любовь».

И на вопрос «как вы оправдываете свою жизнь?» [проведенную бедно, с незаслуженными гонениями и неоцененными подвигами] главный герой отвечает: «Все-таки, я был очень высоко».

Везде по тексту магистральная идея излагается довольно прямо. Летчики забрались на рекордные высоты, полярники на полюс, но и там и там холодно и жить невозможно. Поставили великий эксперимент, построили прекрасную утопию, «страну-ракету», но жить в ней неудобно, неустроенно, да и просто опасно. Знаменитые летчики, как и самолеты, оказываются пригодными только для установки абсолютно бессмысленных рекордов, а как дело доходит до практического применения в жизни, в той же войне, они часто не умеют. Гробят машины и прочее.

Герои умирают геройски, умные пытаются стать незаметными или эмигрировать, подвижники понимают, что вокруг них строится ад, но они готовы на сделку с дьяволом, ибо только в аду им дадут ресурсы осуществить мечту — построить ракету. При этом собственно репрессии в книге где-то за кадром. Кого-то там расстреливают, конструкторы сидят в шарашках, но вроде прекрасно сидят … творят. И даже где-то на заднем плане Вышинский разглагольствующий о справедливости.

Быков уже не первый раз пытается оправдать советский эксперимент. (Возможно для себя оправдать, но какая разница). «Да ужас, но из того ужаса сквозит будущее». «Там есть надежда в отличие от болота современности». Он все это много раз говорил.

И на мой сугубо субъективный взгляд, это очень опасная и вредная линия, отголоски которой еще аукнуться в следующих поколениях. Любая попытка придать абсолютно бессмысленным, во всех отношениях напрасным, жертвам и страданиям какой-то химерический смысл, всегда приводит лишь к новым бессмысленным жертвам и страданиям. Любые идеалистические сверхзадачи прямо вредят не только текущему бытовому благополучию, но и долгосрочным этическим стандартам общества. Лишения и страдания делают людей только хуже (как минимум в среднем). Лучше людей делает сытость и безопасность. Сытому и защищенному проще быть честным и помогать людям, чем тому, кому приходится идти на постоянные компромиссы с совестью ради банального выживания.

Я категорически не согласен с тезисом Быкова, что советская система плодила «приличных людей», которые неизбежно входили с ней в противоречие. Культура, прогресс, и «приличные люди» — все это происходит из третьего и дальнейших поколений сытых и не поротых. До того (среднестатистически) стать «приличным» мешает страх и желание отъесться.

Может быть, иногда, трудности и выковывают отдельных титанов, но среднестатистически, они порождают темных и беспринципных. Быковские «приличные люди», которых система так замечательно скушала, даже если они родились после революции, — являлись прямыми наследниками нескольких сытых и не поротых поколений российской интеллигенции 19 века. Те, кого советская система реально наплодила, окружают нас сегодня.

Какова главная идея «Обители» я сказать затрудняюсь. Не уверен, что и автор бы сам смог сформулировать. В многослойной книге с элементами притчи каждый сам ищет свой смысл.

Прилепин описывает жизнь Соловецкого лагеря как метафору (кому как больше нравится) России вообще или великого советского эксперимента, в частности. Мешанина театров, расстрелов, карцеров, лабораторий, бессмысленной жестокости и заумных бесед на фундаменте дореволюционных монастырских тюрем, на фоне старинных церковных росписей и северной природы. Бывшие генералы и уголовники, ученые и монахи, бывшие чекисты и просто случайные люди вдруг оказываются заключенными. Да и тюремщики от них почти не отличаются. Часто меняясь с ними местами.

Обычно про лагеря пишут либо в духе Шаламова как про чистое зло и позор (вариант Солженицына, «зло и позор, пройдя которое, человек может стать лучше», принципиально не отличается), либо как про страшную примету великого и трудного времени. Цену заплаченную за великие достижения. Обе традиции предполагают некую однозначную черно-белую оценку.

А у Прилепина лагерь … ну просто существует. Такая вот толстовская подача реальности. «Мир такой, мы в нем живем». Некоторые даже усмотрели в этом чуть ли не оправдание репрессий, а я там вижу скорее что «мы русские всегда так странно-страшно жили, и дальше будем». Вроде лаборатории, ученые театры, но на фоне расстрелов голода и бессмысленной жестокости. Эксперимент по переделыванию, перевоспитанию русских людей по Прилепину полностью провален (что забавно, у Быкова один из этих экспериментов в буквальном смысле удался, хоть я до конца образа демиурга-Артемьева и не понял).

Герои Прилепина совершают разные, часто нелогичные и непоследовательные поступки, иногда ужасные или, напротив, великодушные. Ищут Бога или Смысл. Кто находит, кто нет, а кто просто сумасшедший. Многие оказываются совсем не теми, кем кажутся изначально (некоторые даже не по одному разу). Обстоятельства меняют героев, а не наоборот. Один и тот же человек, поставленный в разные условия, оказывается разным. Обстоятельства могут заставить любого стать кем угодно. Герои Быкова больше играют отведенные им историей роли.

Однако я не литературный критик, предмет моего интереса — как авторы осмысляют советский эксперимент.

Быков, описывая «сталинских соколов» и прочих папанинцев, Бога почти не упоминает. Тема церкви отсутствует, однако в рисуемой им вселенной Бог (он же смысл, судьба или историческая закономерность), безусловно, присутствует. Герои должны умереть героями, истребители истребляют, все это для чего-то нужно. Есть замысел и промысел. Не знаю отдает ли автор себе в этом отчет, но создатели ада на земле, ответственные за десятки миллионов жизней именно так о себе и рассуждали, и именно в такой логике и хотели войти в историю. Объективная историческая закономерность и они — ее орудия. Не злодеи, но суть инструменты прогресса.

Во вселенной Прилепина про Бога говорят часто, в ней полно священнослужителей, воинствующих атеистов и даже целый монастырь с фресками. Но замысла и промысла в ней нет от слова совсем. Все случайно жестоко и бессмысленно. Если в том мире и есть Бог (промысел) — то какой-то очень русский: бессмысленный и беспощадный.

Какими бы не были мотивы и убеждения Прилепина, нарисованный им образ советского эксперимента может быть привлекателен, ну разве что для совсем поехавших головой. Остальных он скорее оттолкнет.

Какими бы не были политические взгляды Быкова, его осмысление советского опыта легко покажется привлекательным для идеалистов разных мастей.

Те самые «приличные люди», заметная численность которых достигается в результате нескольких сытых и не поротых поколений, они до того приличны, что начинают верить в людей (в то, что голодные и поротые тоже приличные), а потому вечно норовят устроить очередной ад на земле. Подбросьте лишь «великую идею», основанную на вере в человека, и ад, разрушающий эту веру, обязательно нарисуется. И именно бесконечно приличные «Быковы» из века в век готовят для этих самоубийственных заблуждений благодатную почву. Придумывая красивые смыслы для жестокого хаоса.

Не знаю к чему я все это. Мне просто показалось чрезвычайно странным, что, изучая один и тот же предмет, записной интеллектуал либеральных взглядов написал не критический и довольно прямолинейный манифест «ужас-ужас, но ЗАТО!», а боевик ультра-патриотических взглядов — не однозначную многоплановую панораму «ну ужас, ну живем мы так».
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2021 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Umberto EcoУмберто Эко

1

Невозможно его представить молодым человеком. Имидж Эко — пожилой, благообразный и благожелательный, состоявшийся и состоятельный, профессор и романист, в свободное от лекций время просвещающий публику газетными колонками о всякой всячине; эссеист, у которого есть ответы на все вопросы, поскольку он структуралист и во всём видит структуры. Французская мода на философа в газете больше почти нигде не прижилась — поскольку нигде больше не было философов, готовых писать на злобу дня, проповедовать в кафе или газете; в Италии эту нишу с наибольшим успехом заполнил Эко. Готовый высказываться по любому поводу, заниматься хоть семиотикой кухни, хоть семиотикой курения,— умевший прилагать методы «науки о знаковых системах» к любым областям культуры и политики, то есть обладавший универсальным ключом к тайнам мира, хотя вообще-то универсальный ключ называется отмычкой,— он был любимцем прессы, сам вид его был уютен, он выглядел единственным человеком, способным навести порядок во всё более неуютном мире.

Редкий писатель не пожелал бы себе такой судьбы: счастливый обладатель научного имени, автор бестселлеров, кумир соотечественников, оракул, к каждому слову которого прислушивались, беллетрист, нашедший компромисс между массовым и элитарным, с серьёзнейшими научными методами подходивший к анализу самого что ни на есть трэша (хотя романы Флеминга о Джеймсе Бонде не такой уж трэш — но, в общем, никак не большая литература). Придумал это не он — ещё Чуковский начал писать о механизмах успеха (и отчасти о секретах композиции) «Пинкертона и пинкертоновщины». Тут и лежит проблема: Корней Чуковский, такой же любимец советской публики пятидесятых-шестидесятых, был глубоко несчастным человеком, одной из трагичнейших фигур литературного процесса. И дело было не только в том, что советская власть обнуляла все его просветительские затеи, оболванивая гораздо эффектней, чем он просвещал (наше время показало, что просветительские и гуманизаторские усилия нескольких поколений уничтожаются несколькими месяцами интенсивной пропагандистской обработки, да, собственно, подобные результаты в последние два века демонстрировались не раз). Дело в том, что самого Чуковского, по выражению любимой им Новеллы Матвеевой, успешно запихнули в колыбель, совершенно оттеснив его как критика и литературоведа, а это было главным его занятием. Детский поэт, дедушка Корней, и скажи спасибо, что уцелел. (С Маршаком, первоклассным лирическим поэтом и теоретиком литературы, поступили так же; он не зря писал о детях, их главных защитниках, но они же и главные собственники, добавим мы). С Эко получилось примерно так же: его превратили в эссеиста, отвечающего на все вопросы, и автора поп-романов о серьёзном, причём сам жанр как бы исключал вдумчивое отношение к ним. Такова судьба любого искателя компромиссов — между толпой и одиночками, народом и интеллигенцией, элитарным и массовым; в лучшем случае тебя не будут толком понимать ни те, ни эти, а в худшем — как показано в романе Петрушевской «Номер один»,— голос толпы окажется громче, и она тебя присвоит. Впрочем, «Остров Крым» Аксёнова повествует о том же.

Строго научные заслуги Эко не волновали обывателя, главного потребителя газетных статей; заслуги, кстати, были, учёный он первоклассный, но не надо принижать гуманитарные науки — в них серьёзно разбирается никак не больше народу, нежели в квантовой теории. Осведомлённость в этой области проще имитируется — о семиотике или этике рассуждает с умным видом куда больше народу, чем о теории струн, о Хайдеггере говорят охотней, чем о Гейзенберге, хотя первый ничуть не проще. Мы не будем здесь имитировать посвященность — хотя в силу некоторого знакомства с филологическими науками я могу оценить и «Поэтики Джойса» (именно так, во множественном числе), и «Трактат по общей семиотике». Мне импонирует нежелание Эко воспринимать структурализм как новую религию, то есть обнаруживать структуры в природе (хотя сам я в силу своей религиозности как раз люблю поиграть с идеей антропоморфности земного шара, со спиной в России и членом на мысе Горн). Мне нравится его смирение — то есть отказ от тотальной классификации мира, на которую так надеялись молодые гении времён «структуралистской бури и натиска», как называет Жолковский рубеж пятидесятых-шестидесятых; Эко признавал, что мир переусложнился, что один человеческий разум не может вместить новейшие достижения гуманитарного и негуманитарного знания, а потому «любую классификацию следует признать опрометчивой» (подозреваю, что Отто Вейнингер застрелился, именно поняв, что мир не желает укладываться ни в одну схему — особенно в деление на самостоятельное и подчинённое, которую он было так успешно построил).

Мы будем говорить прежде всего о романах Эко, потому что они-то в первую очередь и делают его трагической фигурой. Он своим опытом доказывает, что автор, надеющийся примирить элитарное и массовое, не попадёт ни в одну аудиторию. Для элитарной Эко слишком заигрывает с паралитературой, технологиями медиа, обывательскими мифами,— то есть разрушает наш постамент; для массовой он слишком серьёзен и глобален, обывателю вполне хватает Дэна Брауна, который хоть и на чистом сливочном масле, с серьёзной проработкой тем и грамотным строительством интриги, занимается всеми его темами, прилежно идёт за ним по следу — и не грузит читателя переизбытком фактов и концепций. Эко считали постмодернистом, хотя сам он понимал постмодернизм довольно своеобразно (числил, например, по этому разряду «Поминки по Финнегану» — книгу, которую вряд ли кто из массовой аудитории вообще открывал). Считается, что постмодернизм снимает бинарные оппозиции, своеобразно примиряя их, и экспериментирует с самыми массовыми жанрами; жизненная практика показала, что эти оппозиции в принципе неснимаемы, что они в природе человека, и кто играет на двух полях — проигрывает на обоих. Романы Эко остались в конце концов так и не понятыми — интеллектуалы не хотят, чтобы их низводили до уровня бондианы, а массы не готовы к серьёзным переживаниям, они хотят, чтобы их ласкали и щекотали. Писатель для всех оказывается автором ни для кого,— и в результате самым популярным произведением Эко остаётся «Имя розы», не потому, что его перечитывают, а потому, что оно стало первым образчиком нового жанра.

Вообще есть такой парадокс — феномен первого романа: автор пишет его вполсилы, или верней, реализует не главный и не самый амбициозный свой замысел. Для главной книги нужен опыт, разгон, имя,— короче, стартовая площадка; между тем самым известным чаще всего остаётся именно этот первый шедевр, во всех отношениях соразмерный, а не монстр, получившийся в итоге главного эксперимента. Толстой для многих оставался автором «Детства-Отрочества-Юности», а «Война и мир», казалось этим читателям, испорчена философией плюс исторически недостоверна. Мелвилла знали до двадцатых годов двадцатого века как автора «Тайпи», а «Моби Дик» считался непропорциональным, разножанровым и тяжеловесно-философичным в ущерб сюжетной остроте. Фаулза миллионы любят за «Коллекционера», а уж никак не за «Волхва». Умберто Эко прославился «Именем розы», романом хорошим, но вот именно что обыкновенным,— тогда как смысл его жизни и работы был в «Маятнике Фуко», который на волне успеха «Имени розы» неплохо продаётся, но мало кем читается и понимается.

2

Но сперва — об «Имени розы», романе, благодаря которому в восьмидесятые годы прошлого века возникла в Европе мода на средневековье. Кроме этой моды, кроме обаяния древних манускриптов, эзотерических тайн, рыцарско-монашеских орденов,— в романе нет ничего особенного, собственно эковского; но именно с него началась карьера Дэна Брауна и повальная, гари-поттеровская по масштабам мода на квазинаучный исторический роман. Думаю, впрочем, что и Роулинг не без влияния Эко так увлекалась всяческой средневековой экзотикой, алхимией и архивами. Хотя и тут, как и в области балета, мы впереди планеты всей, потому что если бы на мировые языки был своевременно переведён роман Еремея Парнова «Ларец Марии Медичи», именно с него лепили бы все эти кальки. Там есть уже и катары, и современные продолжатели древних орденов, и цитаты из древних рукописей, и исторические флешбеки, и малопонятные стихи, указывающие на местоположение Священного Грааля,— средневековье вообще очень хорошая вещь, в нём можно обнаружить массу экзотических сюжетов и роковых тайн, один манускрипт Войнича чего стоит (и думаю, Эко написал бы о нём лучшую свою книгу, если бы всерьёз заинтересовался).

«Имя розы» создало шаблон просветительского романа, который в увлекательной форме знакомит читателя с историей церкви или военного дела; отсюда успех не только Брауна, у которого дым пожиже, но и Перес-Реверте, писателя вполне серьёзного. Конечно, кое-какие конспирологические романы на библейском, например, материале, с непременными персонажами вроде кабинетных учёных, разгадывающих древние детективы,— были и до того, был, например, мало кем замеченный и понятый роман Ирвина Уоллеса «Слово»,— но Эко писал лучше всех, очень изящно подражал средневековым образцам, и некоторые страницы «Имени розы» — например, любовный бред монаха, одержимого страстью к Мадонне, или история Адсона с юницей написаны просто на высшем уровне, с блеском не только стилизаторским (кто его может оценить, кроме специалистов?), но и просто литературным. Сама история уничтожения единственного экземпляра второй части «Поэтики» Аристотеля — якобы она была посвящена смеховой культуре, и уцелел от неё один абзац,— замечательно встроена в контекст раннего Возрождения, когда возвращение античности и расцвет гуманизма безумно пугали ортодоксов; есть у меня и личная причина любить эту книгу — главным злодеем сделан герой, похожий на Борхеса, а у меня к Борхесу, наряду с уважением, некоторая личная неприязнь как к самому живому из мёртворожденных литературных явлений. Там масса сюрпризов и весёлых намёков для понимающего читателя, сама идея назвать монаха-сыщика Вильгельмом Баскервильским (и рекомендовать на эту роль в экранизации главного Бонда всех времён Шона Коннери!) — очень мила. Название, расположенное по касательной к содержанию и намекавшее на множество концепций одновременно,— отдельное удовольствие, и именно это название указывает на истинный масштаб Эко как писателя. Но настоящей его удачей и главным свершением был второй роман, появившийся 8 лет спустя.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

На Страстной. Страсти Христовы и Светлое Воскресение в современной русской поэзии

Egor Agafonov («Facebook», 13.05.2021):

НА СТРАСТНОЙ

Финал

Друзья, закончилась Светлая неделя, понемногу мы возвращаемся в нашу обычную жизнь, а переживание Пасхи постепенно, но неизбежно растворяется в буднях. Для меня Пост и Пасха в этом году оказались неразрывно связаны с подготовленной мной книгой, которая, по моему мнению, должна была стать своеобразным помощником в прохождении Страстных дней и дней Светлой Пасхи.

Слава Богу, все получилось — может быть, не вполне совершенно, но — получилось! Спасибо всем авторам, всем художникам, давшим разрешение на использование их работ, всем, кто помогал словом и делом.

Книга была сделана микротиражом, 100 экземпляров. Помимо нескольких, оставленных на выдачу авторам, в продаже остается только 5-6 экземпляров. Поэтому, если вы присматривались к книге, планируя приобрести ее позже - вот, пожалуй, это самое время.

Стоит книга 1400 р., это подарочное малотиражное издание на дорогих материалах, так что высокая цена - это отндь не моя сверхприбыль, а попытка вернуть вложенные деньги (это замечание для сомневающихся в адекватности цены).

В общем, если нужно — пишите первыми! На пятерых еще осталось.

Collapse )

На Страстной

Страсти Христовы и Светлое Воскресение в современной русской поэзии


содержание:

Борис Пастернак На Страстной

Свящ,. Владимир Зелинский Воспоминания на Крестном пути

Лазарева Суббота

Константин Гадаев Лазарева Суббота
Стефан Домусчи Лазарь
Сергей Круглов Лазарева весна
Борис Херсонский «Прежде чем муки принять...»
Сергей Стратановский «Но воскресшему Лазарю...»
Светлана Кекова Сон в Лазареву Субботу

Вербное Воскресенье

Александр Солодовников Вербная всенощная
Борис Херсонский «Слушай, мир, лежащий во зле...»
Вениамин Блаженный Ослик Христов
Сергей Круглов Благословен Грядый во имя Господне
Тимур Кибиров «Их-то Господь — вон какой!..»
Тимур Зульфикаров «Синь, синь, синь малахитовых...»

Великий Понедельник

Елена Игнатова «Страстная неделя»
Михаил Кукин «Сегодня еще праздник...»
Сергей Круглов «Иерусалиме! словно кокошь...»
Елена Шварц Понедельник (из «Дни Страстной»)
Сергей Стратановский Смоковница
Ольга Седакова Элегия смоковницы
Константин Гадаев О бесплодной смоковнице
Ирина Языкова «Се, Жених грядет в полунощи...»
Борис Херсонский «Се, Жених грядет в полунощи...»

Великий Вторник

Елена Шварц Великий Вторник (из «Дни Страстной»)
Борис Херсонский «Искушают Его, вопрошают Его, пусть ответит...»
Сергей Круглов Страстной Вторник
Елена Нигри Вторник

Великая Среда

Михаил Кукин «Как у Джотто...»
Елена Шварц Великая Среда
Елена Нигри Среда
Светлана Кекова «То, что жизни и смерти дороже...»
Иван Жданов Плач Иуды
Сергей Стратановский Апокриф об Иуде
Александр Закуренко Великая Среда
Кирилл Ковальджи «Почему Иуда предал Христа?»

Великий Четверг

Сергей Круглов Чистый Четверг
Сергей Круглов Явная вечеря
Ирина Языкова «Как невод опрокинут небосвод...»
Константин Гадаев «Хотел бы я остаться неофитом...»
Тимур Кибиров «Ах, какая ночь, какая луна...»
Дидье Римо «Не выходи заполночь в сад, о Иисус!..» (пер. П.Сахарова)
Олег Охапкин Моление о Чаше
Олег Охапкин «Всеобъятная тьма и печаль...»
Игорь Меламед «Иоанн отвечает: мы ждем...»
Зинаида Миркина «Один на один. Опрокинут. Разбит...»
Александр Закуренко Гефсиманская ночь
Тимур Зульфикаров Гефсиманский Сад
Борис Херсонский «С факелами и оружием, с трубами...»
Алексей Сосна «...а в Гефсиманском саду Он молился о чаше...»
Арсений Тарковский «Просыпается тело, напрягается слух...»
Василий Филиппов Великопостное чтение

Великая Пятница

Светлана Кекова «Кем мне дар завещан слёзный?..»
Сергей Стратановский «Те кресты на Голгофе...»
Сергей Стратановский «Светом отчаянья можно назвать тот нечаянный...»
Сергей Аверинцев Стих о благоразумном разбойнике
Елена Шварц «Ткань сердца расстелю Спасителю под ноги...»
Кирилл Ковальджи «дорога на Голгофу? базар ближневосточный...»
Ирина Языкова Кресту Твоему
Тимур Зульфикаров В Страстную Пятницу
Арсений Тарковский «Как Иисус распятый на кресте...»
Анна Долгарева «А воздух жаркий, и липкий...»
Елена Нигри Сопричтенный разбойникам
Елена Нигри Мать у Креста
Ольга Шульчева-Джарман Над Логофетом
Леонид Грилихес На Кресте. Мемра
Зинаида Миркина «Бог кричал...»
Регина Дериева Стояние Божией Матери у Креста
Борис Херсонский Семь слов
Борис Херсонский «Вот что сказал Иосиф...»
Светлана Кекова «Разодрана храма завеса...»
Михаил Поздняев На Страстной. Выдержка
Елена Пудовкина Страстная Неделя
Андрей Логвинов Снятие с Креста
Игорь Меламед «Все то же безумье в больничной палате...»
Сергей Круглов Великий Пяток. У Плащаницы
Сергей Круглов Бах. Страсти по Иоанну
Сергей Круглов На Страстной

Великая Суббота

Сергей Круглов «чтобы встретиться надо...»
Зинаида Миркина «Ни имени, ни громкой славы...»
Ольга Шульчева-Джарман Риза
Борис Херсонский «Плотью во гробе, подобно всякому...»
Светлана Кекова «Накануне зимы рыба Аль зарывается в ил...»
Константин Кравцов Перед Пасхой
Борис Херсонский «Почил вдень субботний. Пеленами обвит...»
Елена Пудовкина «Кто отвалит камень от двери гроба?..»

Воскресение Христово

Светлана Кекова «Хлеб с моей руки клюет синица...»
Константин Гадаев «В ночь на Пасху снится шелест листьев...»
Илья Семененко-Басин «Звонят в ночи. Мое окно..»
Илья Семененко-Басин Пасха
Михаил Чевега «А пока мы спешим к одиннадцати...»
Алексей Сосна «разве в Пасху Христову простительна грусть...»
Александр Солодовников Пасхальные думы
Борис Херсонский «Ангел нам говорит — сколько можно вам...»
Светлана Кекова «...где крыла берез над водой дрожат...»
Ирина Языкова Воскресение
Виктор Кривулин «Вечен Бог, творящий праздник...»
Виктор Кривулин «бог погребенный — Бог воскрес»
Дмитрий Строцев «дождик то серый то изумрудный...»
Ольга Шульчева-Джарман За руку
Сергей Круглов Христос воскресе
Тимур Зульфикаров Пасха в заброшенной деревне
Дмитрий Быков Пасхальное
Леонид Грилихес Слово на Пасху. Мемра
Зинаида Миркина «В день рассиявшийся, весенний..»

Приложение

Регина Дериева Via Crusis / Крестный путь

Об авторах
От составителя
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №52, 17 мая 2021 года





Картина мира

(По мотивам последних выступлений президента России)

К шестидесятилетию поэмы Вознесенского «Антимиры»



Вот перечень недружественных стран,
Который возглавляет Пиндостан,
А следом — все былые сателлиты,
Варшавского сообщества сыны,
Что злобою беспримесной налиты
И русофобской подлостью полны.

Завидуют соседи и сосут:
Ресурсов и духовности сосуд —
По дедовским заветам здесь хранится.
Россия — сфинкс. Она сидит в гнезде.
Никто не знает, где её граница:
Где хочется (а хочется везде).

Российские союзники — ХАМАС,
Крылатые ракеты, нефть и газ.
Когда придёт суровая година
И средства исчерпаются до дна,
Россия принудительно едина,
Но и тогда, как водится, одна.

Она одна, как одиночка-мать,
Какую никому не уломать;
Исполненная дикого апломба,
Угрюмая, как люциферов смех,
Всегда одна — как атомная бомба,
Рассчитанная сразу и на всех.

Всевластна власть, а нечисть нечиста,
Давно Антихрист вытеснил Христа,
Ум недозрелый, правила косые,
Как замечал покойный Кантемир.
И так как мир вокруг — Антироссия,
То вся Россия в целом — антимир.

Антитеррор на улице гремит,
Разнузданно хамит антисемит,
Антипопы пиарят антибога,
От злобы раскалившись добела,
И хоть антипрививочников много —
По всей стране кишат антитела.

Под гром пальбы, под звуки антилир
Мы строим антирусский антимир,
Где правят антисущности из Данте,
Где полшага до книжного костра —
И что дурного, если анти-анти-
Желает быть соседка и сестра?

Мы — антиподы: это спел не зря
Антисоветчик, прямо говоря,
Давно святым объявленный в Отчизне.
Привычен и уютен русский бред,
И только жаль, что после антижизни
Приходит смерть:

Альтернативы нет.
berlin

Майя Ставитская // «LiveJournal», 12 мая 2021 года

Дмитрий Быков«Истребитель» Дмитрий Быков

Вперёд и выше. Всё вперёд и выше

«Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полётам в небо? Что им там ясно?»

Горький «Песнь о Соколе»

Их называли Сталинскими Соколами. Они были цветом нации, ее новой аристократией, которая заслужила, в противоположность прежней, родовой, свой статус трудом и героизмом. Ими восхищались, в них влюблялись, их боготворили. Апостолы нового культа — человек ведь не может жить, вовсе ни во что не веря — стали в массовом сознании символом веры, своего рода святыми предстоятелями верховного божества.

До Бога высоко, но между ним и простыми людьми всегда были святые, чье место теперь заняли они, герои-первопроходцы и буквально покорители неба. Промежуточное звено с более высоким местом в иерархии, чем даже герои труда. Те свои подвиги совершали в привычной обстановке повседневности, в то время, как они вырывались за пределы.

А теперь скажите. кого из них мы нынче знаем и помним? Ну Чкалов. Я еще Коккинаки, потому что подружка жила на улице, имени его (в девичестве хихикали и перевирали всеми возможными способами), и Гастелло, потому что девиз нашего отряда был «Служить народу смело, как капитан Гастелло», хотя он не из числа сталинских соколов. И? И все. Дальше — тишина.

Дмитрий Быков продолжает этим романом возвращение памяти и завершает (по крайней мере, сам он говорит, что окончательно объяснил себе) советский проект, включающий шестикнижие О-трилогии: «Оправдание», «Орфография», «Остромов», И-трилогии: «Икс», «Июнь» с нынешним заключительным.

Вот с выбором начальных литер мне интересно, это осознанная или бессознательная отсылка к замятинскому «Мы», где речь тоже шла о строительстве дивного нового мира, между делом расчеловечившего человека? Двух женщин героя, помните, звали И-330 и О-90. Однако к «Истребителю». Это рассказ о летчиках асах, в тридцатые годах прошлого века на далеких от нынешнего технического совершенства машинах, ставивших рекорды скорости, высоты, дальности, грузоподъемности.

Как-то так получилось, что очень немногие из них пережили первый взлет своей немыслимой славы, буквально оказавшись теми, кто живет по законам другим, и кому умирать молодым. Даже до Великой Отечественной мало кто из них дожил. Новому культу без надобности оказались святые предстоятели.

Структурно «Истребитель» представляет собой семь достаточно автономных глав (девять с прологом и эпилогом), объединенных фигурой журналиста Бровмана, реальным прообразом которого стал известный в то время репортер Лазарь Бронтман. Талантливый и фантастически работоспособный, он оказывался на острие самых ярких событий: спускался в шахты, летал с пилотами, освещал папанинскую и челюскинскую экспедиции, зимовал на полюсе в затертом льдами «Седове».

В остальном, отдельные главы посвящены нескольким фигурам с рассказом о наиболее значительных, связанных с ними, событиях. С финальной интермедией каждой из глав, напрямую никак не соотносящейся ни с личностями героев ни содержанием. В большинстве которых появляется загадочная женщина в повторяющемся сюжете взаимодействия с разными (не героями) мужчинами.

На этом имеет смысл остановиться подробнее, хотя, если разного рода метафизику считаете чушью собачьей, пропускайте этот абзац. Образ магнетически притягательной, с легкой (а чаще выраженной), сумасшедшинкой, красавицы — он сквозной в быковском творчестве и искать героине соответствий в реальности скорее всего бесполезно. Она метафорическое выражение России, которая не может существовать без тех, кто ее убивает. Даже не так. Которой для продолжения «не-жизни», в какой она пребывает, необходимы периодические взаимные инвольтации с Истребителем.

Коротко расскажу о главах. В прологе «Красный стакан» тех, кто помнит советское детство, ждет ностальгическая встреча с «Синей чашкой» Гайдара. «Прыжок», первая глава о роковом затяжном парном прыжке Тамары Ивановой и Любови Берлин (Лондон в романе). «Сеть» создание КБ Антонова, шарашки, к работе в которой необходимо привлечь лучшие умы, о том, что некоторые, даже и тогда, выбирали возможность строить другую сеть по иным принципам.

«Двое» параллельный рассказ о герое Испании Анатолии Серове, в романе Петрове (в реальности женатом на актрисе Валентине Серовой, которую любил Константин Симонов, «Жди меня» — это ей, вот так все было туго переплетено: не мир тесен, а прослойка тонка). Вторая линия главы — женский экипаж Гризодубовой, Осипенко, Расковой.

Эта часть книги так трогательна, романтична, до предела насыщена литературными и киноаллюзиями с отсылками к реальным событиям — и одновременно едва ли не ернически сатирична в части дальневосточной тайги, где шагу не ступишь, не наткнувшись на очередного культурного героя и культового персонажа. Кто любит быковское творчество, без труда опознает пародию на «Доктора Живаго», нежность к которому не мешает Дмитрию Львовичу бесконечно повторять, что там все со всеми совершенно ненатуральным образом встречаются.

«Вылет», четвертая глава, исполнена героической романтики и наиболее конспирологична. Ее герой аристократ Гриневицкий (в реальности прототипом послужил Сигизмунд Леваневский). Центральной фигурой пятой и шестой глав соответственно «Вождь» и «Дождь», будет Волчак (достаточно узнаваемый Чкалов, хотя он не тождественен прототипу, являя собой скорее собирательный образ тогдашних героев, как Стаханов, Мамлякат Нахангова).

Седьмая «Сжатие» — единственная не о летчиках, посвящена двухлетнему полярному дрейфу сжатого льдами ледокола «Седов», и будет по достоинству оценена поклонниками симмонсовского «Террора». А еще, в ней невыносимо трогательная и прекрасная история венгерского физика Карла Сцилларда, которая для меня жемчужина книги. Автор говорит, что это было на самом деле, с чего бы мне ему не верить?

Ну вот, пора бы и честь знать, как-то очень много понаписала, но это потому что люблю обе трилогии Дмитрия Быкова и очень ждала этой книги.

Лётчики, пилоты, бомбы, самолёты,
Вот и улетели в дальний путь.
Вы когда вернетесь? Я не знаю, скоро ли,
Только возвращайтесь, хоть когда-нибудь.


majstavitskaja