Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №61, 15 июня 2020 года





Мандельштамовское

«Ведь поэзия есть сознание своей правоты. Горе тому, кто утратил это сознание. Он явно потерял точку опоры»
(Осип Мандельштам. «О собеседнике»)



Как много сознанья своей правоты
У праведных граждан России!
По этому признаку — веришь ли ты? —
Они поголовно святые.

Один — резонёр, недвусмысленный хам
С повадкой лгуна и садиста,
Долдон, равнодушный к мольбам и стихам,
Но пьяным за руль не садился.

Другой воплощает собою народ,
Глубинный, как крыса в подвале,
Но взяток не брал и сейчас не берет
(Тем более что не давали).

Иной защищает родную страну,
Наёмником став из-за денег;
Иной ежедневно колотит жену,
Но всё-таки ей не изменник.

На фоне таких безупречных людей
С их громким и грозным «Пристукнем!»
Любой инородец (surtout* иудей)
Себя ощущает преступным.

С рождения им искажает черты —
Простые, как каша из полбы, —
Такое сознанье своей правоты,
Что ангел глаза бы отвёл бы.

С моралью у ангела — полный завал
На фоне российского чуда;
Апостол такой правоты не знавал,
Одно исключенье — Иуда.

И сам президент (но о нём ничего),
И вся его клика (ни слова)
Уверены кровно: за них большинство
(Как раз повторил это снова).

На свете таких персонажей полно
По милости щедрого Бога,
Но там, где стремительно близится дно,
Их как-то особенно много.

И ежели верят они искони
Безгрешности собственной серой,
То что же стихов-то не пишут они
С такою упрямою верой?

С такой правотою, какую слабо
Иметь Иисусу и Будде, —
Гомера, Верлена, Бодлера, Рембо
Затмили бы местные люди.

И сам президент, заправляющий там,
Был так бы для лирики ценен,
Что, раз прочитавши его, Мандельштам
В петлю бы полез, как Есенин.

Похоже, придётся оставить мечты
О новых свершеньях без счета,
И мало сознанья своей правоты,
Чтоб делать приличное что-то.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Уместна ли Родине бедной хула?
Прогноз мой размыт и неточен.
Не смею сказать, что она умерла,
Но как-то ей очень не очень.

В умах безнадёга, в ушах ни гу-гу,
Бесплодно иссохшее лоно,
И мельниц колеса зимуют в снегу,
И стынет рожок почтальона.


* В особенности (фр.).
berlin

Дмитрий Быков ПАСХАЛЬНОЕ




Елизавета Киселева, Екатерина Егорова, Мария Устуянова, Мария Корнилова, Анастасия Репецкая, Богдана Ренк
Вокально-театральная студия «Голос Джельсомино», УВК «Интеллект», г. Одесса



Пасхальное

…А между тем благая весть — всегда в разгар триумфа ада, и это только так и есть, и только так всегда и надо! Когда, казалось, нам велят — а может, сами захотели, — спускаться глубже, глубже в ад по лестнице Страстной недели: все силы тьмы сошлись на смотр, стесняться некого — а чё там; бежал Фома, отрекся Пётр, Иуда занят пересчетом, — но в мир бесцельного труда и опротивевшего блуда вступает чудо лишь тогда, когда уже никак без чуда, когда надежда ни одна не намекает нам, что живы, и перспектива есть одна — отказ от всякой перспективы.

На всех углах твердят вопрос, осклабясь радостно, как звери: «Уроды, где же ваш Христос?» А наш Христос пока в пещере, в ночной тиши. От чуждых глаз его скрывает плащаница. Он там, пока любой из нас не дрогнет и не усомнится (не усомнится только тот глядящий пристально и строго неколебимый идиот, что вообще не верит в Бога).

Земля безвидна и пуста. Ни милосердия, ни смысла. На ней не может быть Христа, его и не было, приснился. Сыскав сомнительный приют, не ожидая утешенья, сидят апостолы, и пьют, и выясняют отношенья:

— Погибло всё. Одни мечты. Тут сеять — только тратить зёрна.
— Предатель ты.
— Подослан ты.
— Он был неправ.
— Неправ?!
— Бесспорно. Он был неправ, а правы те. Не то, понятно и дитяти, он вряд ли был бы на кресте, что он и сам предвидел, кстати. Нас, дураков, попутал бес…

Но тут приходит Магдалина и говорит: «Воскрес! Воскрес! Он говорил, я говорила!» И этот звонкий женский крик среди бессилия и злобы раздастся в тот последний миг, когда ещё чуть-чуть — и всё бы.

Глядишь кругом — земля черна. Еще потерпим — и привыкнем. И в воскресение зерна никто не верит, как Уитмен. Нас окружает только месть, и празднословье, и опаска, а если вдруг надежда есть — то это все еще не Пасха. Провал не так ещё глубок. Мы скатимся к осипшим песням о том, что не воскреснет Бог, а мы подавно не воскреснем. Он нас презрел, забыл, отверг, лишил и гнева, и заботы; сперва прошел страстной четверг, потом безвременье субботы, — и лишь тогда ударит свет, его увижу в этот день я: не раньше, нет, не позже, нет, — в час отреченья и паденья.

Когда не десять и не сто, а миллион поверит бреду; когда уже ничто, ничто не намекаёт на победу, — ударит свет и всё сожжёт, и смерть отступится, оскалясь. Вот Пасха. Вот её сюжет. Христос воскрес.

А вы боялись.

// «Новая газета», №38, 13 апреля 2015 года



berlin

Дмитрий Быков (интервью) // «Город 812», 9 мая 2020 года

Незадавшийся разговор с Дмитрием Быковым о войне и победе

Прошлой ночью, пребывая в нервной бессоннице, я послушала три лекции Дмитрия Быкова по литературе и перелистала свой засаленный экземпляр романа «Июнь». Так я готовилась к интервью с Дмитрием Быковым, которого уже много лет считала если не кумиром, то первоклассным учителем, а себя если не фанаткой, то преданной читательницей.

Говорить я хотела о войне и литературе. Но интервью не задалось. После первых моих уточняющих вопросов, которые, нет смысла отрицать, были вольной, но отнюдь не провокационной трактовкой слов Дмитрия Львовича, разговор пошёл не самый лёгкий. Хотя всё же небесполезный и небезынтересный.

Впрочем, судить вам, уважаемые читатели! Я не редактировала текст и сохранила все шероховатости беседы.

И, да, Дмитрий Львович, если вы это читаете, то знайте — я вас всё равно люблю!



— Является ли современная литература зеркалом исторической памяти и можно ли связать отсутствие интереса к войне с определёнными трудностями её осмысления?

— Это совершенно не отсутствие интереса, интерес огромный. Это отсутствие концепции сколько-нибудь новой или, во всяком случае, сколько-нибудь правдоподобной, потому что нового взгляда на войну сейчас просто не может появиться по условиям цензуры, по условиям закрытости большинства документов. А так появлялись новые романы.

Появился роман Сергея Самсонова про военных лётчиков, роман Ильи Бояшова про танкистов, и его даже экранизировал Шахназаров. В общем, про войну пишут, но это перепевы советской прозы, при чём перепевы довольно посредственные, потому что люди не участвовали в событиях. А новый взгляд на войну, который позволил бы более общо, примиряя все крайности, на неё взглянуть, сейчас не может быть достигнут в силу страха, который владеет людьми. В силу того, что государство приватизировало право судить о войне.

— И банально, получается, нет доступа к информации, ведь чтобы писать о войне, как вы сказали…

— Такого я не говорил, у кого-то, может быть, и есть такой доступ. Если человек захочет, он может добиться того, чтобы ему открыли архивы, например. Но я пока таких примеров не знаю. Я не вижу пока, чтобы материалы о войне содержали какую-то принципиально новую информацию, поэтому её и нет, соответственно, в прозе.

Понимаете, очень трудно написать о войне что-то, когда любой текст будет восприниматься как посягательство на святыню, когда война стала основанием такой, как написали недавно в одной очень точной статье, новой светской религии. Не церковной, светской, государственной, но религии. Когда в храме появляется изображение Сталина, это значит, что этот храм не православный.

— То есть, по-вашему, мифологизация войны, которую мы сейчас наблюдаем, это зло, с которым надо бы бороться?

— Это ваши слова, это, ещё раз говорю, ваши слова — «мифологизация войны». Я говорю о том, что вокруг войны выстроилась новая государственная религия, это не мифологизация. Это запрет на любую личную трактовку темы. Ну как до известного момента считалось грехом изображение Христа, принимались только изображения церковные. Или художественная проза на тему евангельской истории долго была просто невозможна. Потом это появилось, на эту тему стали писать прозу вроде «Последнего искушения Христа».

Вот для того, чтобы писать прозу о войне, она должна перестать быть объектом государственной религии.

— Насколько уместно писать о войне в жанре фэнтези?

— Не знаю. Попыток удачных пока не было кроме разнообразных «попаданцев» — «Мы из будущего» — когда наши попадают туда. Эти попытки были довольно бестактные и довольно примитивные. Наверное, история о человеке, который на машине времени попал в разгар войны, могла бы быть интересной. Но для этого читатель должен быть готов это узнать.

Вообще, ваши вопросы производят впечатление провокационное. Вы так переформулируете мои ответы, что я не узнаю себя. Поэтому чего-то мне не очень хочется продолжать наш разговор.

— Если вам так показалось, я могу более внимательно реагировать на то, что вы говорите в формул…

— Нет, не можете, потому что цель вашего разговора со мной — провокация и хайп. А зачем вам надо провоцировать меня и хайпануть — мне непонятно.

— Нет, Дмитрий Львович, это не так.

— Нет, это так.

— Можно я задам ещё несколько вопросов…

— Задавайте, задавайте.

— Распространено мнение о том, что эпохи кризиса порождают великое искусство, в том числе, литературу. По крайней мере, дают толчок для развития принципиально новой поэтики. Как вам кажется, справедливо ли это в случае Второй мировой?

— Не знаю.

— То есть, мы не можем наблюдать смены поэтики?..

— Что значит не можем? Я вам говорю — не знаю. Вы мне в ответ говорите: «То есть, мы не можем наблюдать?» Заметьте, я этого не говорил. Я сказал два слова: «не знаю». А вы интерпретируете их таким образом, значит, ваша цель — провокация и хайп.

— Я просто пытаюсь вас доспросить, чтобы понять…

— Что вам непонятно? Я говорю — я не знаю.

— Хорошо.

— Дальше, пожалуйста.

— Если говорить о современности, стоит упомянуть ваш роман «Июнь». Он написан, конечно, не о войне, но о том, что ей предшествует. Первые признаки того, что грядёт какая-то глобальная катастрофа — это усиление неоправданного зла, коллективное чувство тревоги. Если перенестись в современность и посмотреть на пандемию как глобальную катастрофу, а вы сами сравнивали её с мировой войной, можем ли мы сопоставлять предшествующее коронавирусу нагнетание тревоги и то, что было перед Второй мировой?

— Нет, «Июнь» — роман совершенно о другом. Это роман о том, как предчувствие глобальной катастрофы влияет на личное отношение людей. У вас диктофон-то вообще включён, вы пишете этот разговор?

— Да.

— Это важно, потому что я настаиваю на дословных формулировках.

— Хорошо.

— Я-то ведь тоже записываю, понимаете. Так что речь идёт о том, что задолго до глобальной катастрофы, до войны, человек отравлен предчувствиями, насилием, рост которого ощущается в воздухе, ну и, конечно, государственной ложью и террором. Это роман о том, как предвоенная ситуация сорокового года влияет на отношения двух пар. Это попытка показать эпоху не со стороны речей и газетных статей, а со стороны личных отношений и внутренней эволюции молодых сравнительно людей. Ну и, конечно, о профессиональной деформации журналиста, который в это время вынужден работать в пропаганде.

— Обусловлен ли интерес к постапокалиптике в литературе и кино последних лет запросом на новую глобальную катастрофу?

— Интерес к постапокалиптическим сценариям всегда обусловлен только одним — визуальной и нарративной эффектностью этих сценариев. Читать про конец света всегда интересно, поэтому и писать про него всегда модно.

— Как вам кажется, может ли нынешняя пандемия повлиять на 9 мая, на его восприятие, карнавальность последних лет?

— Каким образом она может повлиять на события последних лет?

— Я имею в виду, может ли измениться формат, могут ли люди…

— Как может измениться формат 9 мая?

— В этом году 9 мая не превращается в карнавал: люди не выходят на улицы…

— А что, до этого он превращался в карнавал?

— По крайней мере в Петербурге такое наблюдалось, в Москве…

— Что у вас там творится в Петербурге — я понятия не имею. У вас же вообще всё другое, у вас есть праздник «Алые паруса», у вас очень много праздников, про которые я ничего не знаю. Какой карнавал? У нас это день памяти и скорби, шествие «Бессмертного полка». А что у вас там творится — я за это не ответчик.

— Я, например, лично видела москвичку, которая переделала коляску в танк, и я имела в виду именно проявления…

— Наверное, это ваши проблемы. Мне такое не встречалось. Наверное, вам надо было как-то отреагировать на это.

— Как вы обычно отмечаете 9 мая?

— Это моё личное дело. Я считаю, что сейчас каждому человеку надо лично, не оглядываясь на других, выстраивать свою жизнь и не спрашивать никаких советов.

— Я не прошу вас давать советов.

— А зачем вам это знать? Это моя частная жизнь. У меня в семье были люди воевавшие, дед у меня всю войну прошёл. Естественно, я отмечаю 9 мая. Но как — это частное дело каждого человека. Почему я должен кому-то об этом рассказывать?


Беседовала Анастасия Беляева
berlin

Алина Витухновская // "Новые известия", 19 апреля 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Об интеллектуальном мракобесии и пасхальном экстазе

В данный момент для многих профессиональных интерпретаторов событий существует огромный соблазн сделать далеко идущие глобальные выводы о происходящем. И эти выводы ими делаются. Как правило, они носят эсхатологическо-апокалипсический характер, основываются на притянутых за уши формальных признаках.

Подобного рода интерпретаторов множество во всех сферах жизни — от политики до философии и литературы.

Например, литератор Дмитрий Быков недавно заявил буквально следующее: «Действительно, какое-то чувство посещения бога возникает во время катастрофы. «Бог посетил» — говорят о пожаре, об эпидемии, о катастрофе, поэтому у некоторых возникает желание пойти на Пасху в храм, причем пойти как-то, знаете, смертью смерть поправ, как-то показав смерти кукиш. Я понимаю, что это желание не очень порядочное по отношению к близким, но вдруг вы живете один, вдруг вы самоизолированны и карантинны по жизни, вдруг вы самоизолировались до всякого коронавируса и не окружены толпой престарелых родственников, — тогда почему бы вам не пойти в церковь?

То, что происходит, — это, конечно, религиозное событие. И то, что Пасха сейчас происходит в эти самые дни, — это тоже очень неслучайно все, и любого человека, склонного к поиску таких внутренних рифм, это к ним подтолкнет. Но мне очень нравится эта карикатура (мне жена ее показала, я считаю, что это замечательный результат народного творчества, всплеск которого мы сейчас переживаем): господь и дьявол обсуждаю ситуацию, дьявол говорит: «Наконец я позакрывал все твои храмы», господь говорит: «Наконец я открыл храм в каждой квартире». Замечательная мысль, это вот теперь происходит. И пасхальное веселье, невзирая на чудовищный контекст, на все возрастающий вал смертей, на чудовищное состояние медиков, которые на переднем крае этой войны, — все-таки оно ощущается.
»

В данной тираде меня смущает не только открытый скрепостной пафос, вдруг пробившийся из личности, все-таки скептически относящейся к РПЦ, но сама вынырнувшая из духовной глубины современного по формальным признакам человека, эта в плохом смысле христианская, некрофилическая готовность к смерти. И речь здесь идет не только о прорывающемся из этих строк псевдовитальном (на самом деле — агонизирующе-болезненном) внутреннем торжестве, дурной экзальтации, галлюцинаторном катарсисе, но и о том, что подобные воззвания, вся эта эскапада иррациональности приведет к тому, что лишенные здравомыслия и чувства самосохранения верующие, действительно, рванут на пасху в церкви, как москвичи рванули на днях в метро.

Воистину, российская духовность зиждется на предпочтении сиюминутных состояний жизни как таковой. И в этом ее можно сравнить с тяжелыми формами некоторых болезненных зависимостей.

В социальной сети «Фейсбук» все больше мнимых поборников формальных свобод. Писатель и философ Алексей Лапшин пишет: «Задумываются ли те, кто обвиняет священников в каком-то стяжательстве и бизнесе, что они как раз и рискуют больше всего? Дескать они подставляют под смертельный риск свою паству ради наживы. Неужели не может прийти в голову элементарная мысль, что священники и есть первая группа риска в храме, если, конечно, так боятся вирусов? Я уже не говорю об информационных фейках, распространяемой панике и тем более вопросах веры, метафизики. Служители призывающие отказаться от литургии просто предают главный принцип любой религии: первенство духа перед материей. Никто ведь не заставляет ходить в церковь. Сидите дома, если опасаетесь. Но запрещать посещать храмы — это прямое насилие.»

Таким образом, нас ставят перед ложной дилеммой, где «дух» противопоставляется материи, а религиозные идеи — самой жизни. Не замечать опасность, которая исходит от таких внешне благих утверждений, я считаю просто преступным.

К счастью, наблюдателями рационального склада ума давно было подмечено то, что «люди крайне высоко оценивают точность описаний их личности, которые, как они предполагают, созданы индивидуально для них, но которые на самом деле неопределенны и достаточно обобщены, чтобы их можно было с таким же успехом применить и ко многим другим людям». Это называется эффектом Барнума — тем, чем можно, например, объяснить широкую популярность всевозможных «учений о конце света» (эсхатологических интерпретаций религиозных постулатов), астрологических гороскопов, хиромантии, гомеопатии и прочих псевдонаук. Данный эффект назван в честь американского шоумена Финеаса Барнума, известного своими психологическими манипуляциями, которому приписывают фразу «У нас есть что-нибудь для каждого». Это высказывание можно повесить в качестве универсального лозунга над любым современным храмом шаговой доступности.

Классический бессубъектник, т.е. человек, лишенный настоящего «я», узнает себя в библейских историях, в церковных пантомимах, он легко растворяется в религиозных ритуалах подобно сахару в кипящей воде, то есть, вплоть до полной обезличенности. На данном примере мы видим, что такой человек при минимальной обработке уже готов принять любой, даже самый абсурдный сценарий не только собственной жизни, но и жизни целой страны или планеты, ошибочно полагая его за судьбу или высший замысел. Такими обезличенными людьми очень просто управлять. И мне несказанно жаль, что в роли проводников-поводырей для государственных овец до сих пор, хоть и бессознательно, выступают известные писатели и прочие интеллектуалы.


«Вот, собственно, и всё, что я хотел(а) сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №42, 20 апреля 2020 года





Приснившееся


Христос воскрес — а все на карантине.
Москва лежит безвидна и пуста.
И красные бы так не запретили
Собраться в честь воскресшего Христа.
Но вирус оказался хуже красных,
Он новую забаву отыскал —
Заставил жаться в норах безопасных
И бегать за жратвой по пропускам.

Иуда между тем не унывает,
Каифа окормляет свой приход,
Пилат не только руки умывает,
Но даже санитайзером протрёт…

«Как предавать — так всё по расписанью,
Как распинать — спешит любой кретин,
А праздновать, когда я воскресаю,
Уже не позволяет карантин?»

Да, люди таковы, других не надо,
Такими их запомнил Берешит*.
Уж если отказались от парада,
То Пасхи им никто не разрешит.
И хорошо, что тайное веселье
В пустующей столице разлито:
Всё как тогда. Поскольку Воскресенья
Тогда отнюдь не праздновал никто.

Нас обнулили, нас закоротили:
Тогда ведь, как сегодня, день-деньской
Сидели по домам на карантине,
Задавленные страхом и тоской,
И думали спастись от карантина
Не мужеством, а маской на лице,
Молчанием, приёмом каротина
И будущего витамина С.

И тоже, кстати, было чувство кары,
Настигнутой возмездием страны,
И римляне (как ныне санитары)
Внушали нам сознание вины.
Одни впадали в злобу и занудство,
Других томил неотданный кредит —
И Бог, казалось, нет, не отвернулся:
Напротив, повернулся и глядит.

«Христос Воскрес!» — не праздник, а свобода,
Крушенье гетто, обрушенье стен.
Иные не заметят перехода,
Но и Христос вернулся не ко всем.
И эту весть приносит Магдалина,
Отверженное всеми существо.
Она не убоится карантина.
Чего бояться падшим? Ничего.


* Книга Бытия
berlin

Евгений Комаровский // «YouTube. Доктор Комаровский», 16 апреля 2020 года




Дмитрий Быков: …А между тем благая весть — всегда в разгар триумфа ада, и это только так и есть, и только так всегда и надо! Когда, казалось, нам велят — а может, сами захотели, — спускаться глубже, глубже в ад по лестнице Страстной недели. <...> Нас окружает только месть, и празднословье, и опаска, а если вдруг надежда есть — то это все еще не Пасха. Провал не так еще глубок. Мы скатимся к осипшим песням о том, что не воскреснет Бог, а мы подавно не воскреснем. Он нас презрел, забыл, отверг, лишил и гнева, и заботы; сперва прошел страстной четверг, потом безвременье субботы,— и лишь тогда ударит свет, его увижу в этот день я: не раньше, нет, не позже, нет,— в час отреченья и паденья.

Когда не десять и не сто, а миллион поверит бреду; когда уже ничто, ничто не намекает на победу, — ударит свет и все сожжет, и смерть отступится, оскалясь. Вот Пасха. Вот ее сюжет. Христос воскрес.

А вы боялись.

// «Новая газета», №38, 13 апреля 2015 года
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №14, 10 февраля 2020 года




* * *


А я бы вписал в Конституцию Бога.
И это не трусость, не робкая лесть,
А просто в любой Конституции много
Того, чего нету, но в принципе есть.

Предметы всеобщей бессмысленной злобы —
Права, и свободы, и весь этот бред,
Примеры всего, чего быть не должно бы,
Но в принципе надо, но в практике нет.

Да, я бы вписал в Конституцию Бога,
И в этом не вижу особенных драм.
Без Бога всё как-то уж вовсе убого,
Как брошенный дом, как без купола храм.

Пускай атеист нас злорадно осудит —
Навек ослепил его разума свет,—
Но пусть он хотя б в Конституции будет,
Раз больше в России нигде его нет.

Да, я бы вписал в Конституцию Бога,
Туда же, где наши долги и права,
Поскольку не зрю объясненья иного
Тому, что Россия покуда жива.

Не ради попов и не ради почёта,
Не ради молебнов, не ради побед,—
Он просто один о России печётся,
А больше гарантов в Отечестве нет.

Скорее вписать в Конституцию Бога!
Сгущается в воздухе китежский звон.
Мы чувствуем все приближенье итога,
И в этом итоге окажется Он.

И вот, когда лопнет терпенье Вселенной,
И всё это рухнет, как ржавая жесть,—
Останется вывод простой и надменный:
Вы думали, нету,— а Он таки есть.