Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

berlin

Дмитрий Львович Быков LIKE'нул Sergey Mihilovich Koltakov...

Дмитрий Львович Быков
LIKE'нул записи
Sergey Mihilovich Koltakov:



Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 27.03.2017):

Новая «Русская народная песня»
на мотив «Выхожу один я на дорогу»
петь всей семьей.

Collapse )

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 07.01.2018):

С Рождеством!

Мне стало лень разгадывать судьбу моих друзей, подруг
И милых встречных. Мне стало скучно, грустно, недосуг
Выслушивать реестр проблем извечных.
Они однообразны, как дома, что слеплены для робкого народа.
Душа забита ими, как сума, они живой толпой стоят у входа.
Теснят друг друга, лезут в новый день,
Плодятся, будто кролики на воле.
И от проблем, как шапки набекрень
Все наши мысли, будто их от моли
Пронафталинили и положили в шкаф.
Меня же, личной жертвою избрав,
Все норовят излиться, поделиться,
В жилет поплакаться. Я начинаю злиться,
Как будто уготовано родиться
Мне было лишь затем, чтоб сонм скорбей,
Причем чужих, стал песнею моей.

Collapse )

из комментариев:

Дмитрий Львович Быков: Колтаков большой поэт, в истинном смысле слова. Не знаю, с кем сравнить его.

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 01.05.2018):

Пятый день с небес вода, сродни потопу.
То ли благо для природы, то ли кара?
Сообщают, что циклон залил Европу,
А Сибирь почти сгорела от пожара.

Collapse )

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 12.11.2018):

Мы не мыслим себя без врагов и мести,
А врагом станет всякий, кого назначат.
И, в друзьях у нас тот, кто исполнен лести,
Ну, а совесть и честь, ничего не значат.

Collapse )

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 13.11.2018):

Верить некому, как не прискорбно.
Верить не во что — все разъято,
Препарировано. Два аккорда — наша музыка.
Виновата мать, что рожает сына,
Всякий мальчик суть — мясо пушек,
И нанюхавшись бредней, как кокаина,
Для победной войны набирают тушек.
Collapse )

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 23.12.2018):

Легко быть Святым в скиту. А ты попробуй остаться Человеком среди людей.

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 31.12.2018):

Друзей и близких с Новым годом!

Я не приемлю все, что made in china
И весь их сранный зоокалендарь.
Ассимиляция в культуру не случайна;
Я новый год отпраздную, как встарь.

И так мы у Китая на задворках!
Я выражаю искренний протест!
Вы вспомните, у нас есть поговорка:
«Коль Бог не выдаст и свинья не съест!»

Ваш Колтаков.

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 09.03.2019):

Яне Гераськиной в день рождения

Все потом, все потом….
Суп с котом.
Мы с тобою, как дети у лужи.
Где лягушки лежат подо льдом,
Пережив и морозы и стужи.
Льдинки тают, искрятся в руке.
Холодят и ласкают ладошку.
Юность наша прошла вдалеке,
Где любовь разрывает гармошку.
Все поет нам о нашей любви,
Что, конечно, вернется с годами,
Если мы остаемся людьми,
Все что наше останется с нами.

9 марта 2019

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 30.12.2019):

В ней была некрасивая красота.
В худобе и сутулости хрупкая ломкость.
Под одеждой светилась её нагота,
Всех, стоящих с ней рядом, ввергая в неловкость.

Collapse )

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 24.01.2020):

Как мрачны стали праздники и будни.
Их торжества, парады, юбилеи
Похожи на трясущиеся студни
И, сгнившие от времени, трофеи.

Collapse )

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 27.01.2020):

Всё чередом своим.
И, хороводом годы, как в польке-бабочке
По залу проскакали…
И мы вдвоём остались в этом зале.

Collapse )

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 18.02.2020):

В круглых датах есть двойственность…
В них есть смиренная грусть.
Горечь терпкой полыни,
Под коркой запекшейся крови.
Жизни всё это свойственно.
И я твержу наизусть
Строчки чьих то стихов,
Оборвавшихся на полуслове.

Collapse )

Sergey Mihilovich Koltakov («Facebook», 04.03.2020):

Я родился не то на зоне,
Что звался в ту пору город.
То ли и вправду в городе,
Что сродни уркоганской малине.

Collapse )


Сергей Михайлович Колтаков
10 декабря 1955 — † 7 сентября 2020
berlin

исполняет Алексей Мельников // Пермское Бард-кафе, 23 мая 2019 года




Колыбельная

Ночь зеленоватая колышется и длится,
Млечный путь туманится, кремнистый путь блестит.
Спят подозреваемый, убитый и убийца,
Каждому мечтается, что Бог его простит.
Дремлют каракатица, ворона и лисица,
Пленники, изменники, мошенники, врали.
Все они уверены, что каждому простится —
Если бы не верили, уснуть бы не могли.

Collapse )






Начало зимы

1

Зима приходит вздохом струнных:
«Всему конец».
Она приводит белорунных
Своих овец,
Своих коней, что ждут ударов,
Как наивысшей похвалы,
Своих волков, своих удавов,
И все они белы, белы.

Collapse )






* * *

Он обязательно придёт,
Какой-нибудь другой,
Самовлюблённый идиот,
Восторженный изгой,
Из всех богоугодных дел
Пригодный лишь к письму,—
И будет дальше, за предел,
Тянуть мою тесьму.

Collapse )
berlin

Елена Пальмер // «Сноб», 4 августа 2020 года

Дмитрий Быков в программе ОДИН от 31 июля 2020 года:

Тут я получил одно довольно хитрое письмо — то есть это автору кажется, что он ужасно хитрый. Одна женщина, имени которой я тоже не хочу называть, таким невинным образом себя пиарит. Письмо якобы от доктора филологии, от PhD, от бывшего слависта, который ныне на пенсии, где, значит, говорят, что книга этой женщины, вышедшая по-английски, совершенно перевернула мое сознание. «Оказывается, Ключевский не был великим историком, а был безграмотным, не знал иностранных языков, оклеветал Петра Третьего». А вот книга о возрождении доброго имени Петра Третьего — она, якобы, великолепная. Эта книга печаталась кусками в «Снобе» по-русски, автор ее не является историком. Упреки в адрес Ключевского там высказаны в совершенно неприличной форме. Ключевский — великий русский историк, отец русской исторической науки, воспитатель московской исторической школы.

Collapse )

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Дмитрий Быков vs «кондовое православие»

Вот уж много лет наилучшим средством для засыпания служат мне лекции Дмитрия Быкова на Эхе Москвы. Вот и сегодня, как обычно, скачала я файл нового «Одина» и расслабилась блаженно, в предвкушении встречи с Морфеем. Но вместо шороха божественных крыльев донеслись до моего почти уже убаюканного сознания гортанные выкрики литературоведа всея Руси:

Ключевский — великий историк!
Ключевский — великий историк!
Ключевский — великий историк!


В холодном поту — не до сна уж теперь — размыкаю вежды и напряжённо вслушиваюсь. Оказывается, Дмитрий свет наш Львович, впав в почти религиозный экстаз, камлает против… меня! Сиречь, против некой дамы, чьё имя возмущённому литературоведу и произносить не хочется, которая посмела в печатном виде усомниться в величии Ключевского. Догадаться не сложно, что дама эта — Ваша покорная слуга, так как других книг, разоблачающих Ключевского, в последние лет 70 не появлялось.

И против Сноба, который зачем-то посмел «предоставить для её хамской книги о Ключевском свои страницы».

Ключевский был гений! — зычно взвыл пациент милейшего доктора Курпатова, — а нападающая на него дама является просто дилетантом! Дилетантом очень наглым! А её книга о Ключевском — «это «свечегасие» и абсолютная профанация!»

Заклинания, да ещё таким хорошо поставленным голосом, как у эховского бредоносца, вещь, конечно, сильная. Слово «великий» в отношении Ключевского бредоносец выкрикнул раз десять, назвав Ключевского «великим мыслителем, великим писателем, великим историком».

Стены студии Эха Москвы сотрясались от зажигательного ритуального танца, которым литературовед сопроводил свой шаманский сеанс.

Исторических фактов литературовед припомнить не смог. Зато продемонстрировал обилие демагогических приёмов, сообщив, например, что «никакой Ключевский не сын малограмотного дьячка, а великий историк». Логика, должна заметить, прямо на уровне Ключевского — почему, собственно, сын малограмотного дьячка не может быть великим историком? Ещё как может, но просто Ключевский таковым не был. А сыном дьячка — да, был.

Диспутировать с сумасшедшими, даже если они и литературоведы, мне, право слово, скучно. Ведь против заклинаний с фактами не попрёшь.

Но вот на странных намёках Быкова на мою связь «с кондовым православием», на которое якобы «бесстрашно нападал Ключевский», и которое теперь «хочет с великим расквитаться», и «наскоки его довольно сильны», остановиться, увы, придётся.

По мнению Быкова, «кондовое православие» обиделось на великого за то, что тот в своей бесконечной мудрости врезал по этому православию правдой-маткой.

Вот что Ключевский написал (а литературовед в эфире процитировал):

«Нигде высшую церковную иерархию не встречали в качестве преемников языческих волхвов с большим страхоговением, как в России, и нигде она не разыгрывала себя в таких торжественных скоморохов, как там же. В оперном облачении с трикирием и дикирием в храме, в карете с четверней с благословенным кукишем на улице, простоволосая с грозой и руганью перед дьячками и просвирнями на приемах, с грязными сплетнями за бутылкой лиссабонского или тенерифа в интимной компании, со смиренно-наглым и внутрь смеющимся подобострастием перед светской властью, она, эта клобучная иерархия, всегда был тунеядной молью всякой тряпичной совести русского православного слюнтяя. Христос дал истину жизни, но не дал форм, предоставив это злобе дня. Вселенские соборы и установили эти формы для своего времени, цепляясь за его злободневные условия. Наверное, наши иереи и архиереи возразят, что католическая иерархия вела себя еще хуже. Наша иерархия любит ссылаться на чужие недостатки, большая охотница приобретать праведность чужими грехами. Это не православные богословы, а свечегасы православия».

«И это — золотые слова!» — провозгласил литературовед.

Collapse )


«Вот, собственно, и всё, что я хотела сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

...

Дмитрий Быков

Statue of Arnold Schwarzenegger


БРЕМЯ ЧЁРНЫХ

Закрытие темы

С годами все завоеватели
К родному берегу скользят.
Они ещё не вовсе спятили,
Но явно пятятся назад.
Колонизатор из колонии,
Короны верный соловей,
Спешит в холодные, холёные
Поля Британии своей;
Советники с гнилого Запада
Восточных бросили царьков,
Уставши от густого запаха
Ручных шакалов и хорьков;
И Робинзон опять же пятится
На бриг, подальше от невеж:
Отныне ты свободен, Пятница,
Чего захочешь, то и ешь.
Спешит к земле корабль прогрессора,
Покинув вольный Арканар:
Прогрессор там ещё погрелся бы,
Но слишком многих доканал.
С Христом прощаются апостолы
В неизъяснимом мандраже:
— А мы-то как теперь, о Господи?
Но он не слушает уже.
И сам Создатель смотрит в сторону,
Надеясь свой вселенский храм
Покинуть как-нибудь по-скорому,
Без долгих слов и лишних драм:
— Своей бездонною утробою
Вы надоели даже мне.
Я где-нибудь ещё попробую,
А может быть, уже и не.

Среди эпохи подытоженной,
Как неразобранный багаж,
Лежит угрюмый, обезвоженный
И обезбоженный пейзаж.
Туземный мир остался в целости,
Хотя и несколько прижат.
В нём неусвоенные ценности
Унылой грудою лежат.
Они лежат гниющим ворохом
Перед посёлком дикарей.
Со всеми пушками и порохом,
С ружьём и Библией своей,
Со всею проповедью пылкою
Их обучил дурак седой
Лишь есть врага с ножом и вилкою
Да руки мыть перед едой.
Чем завершить колонизацию
Перед отплытьем в милый край?
Оставить им канализацию,
Бутылку, вилку, — и гудбай.

Всё так. Но есть ещё и Пятница,
Который к белым так присох,
Которому пошили платьице
Из обветшалых парусов,
Который проклял эти гиблые,
Непросвещённые места,
Который потянулся к Библии
И всё запомнил про Христа!
И что нам делать, бедный Пятница?
В цивильном Йорке нас не ждут.
Как только солнышко закатится,
Нас наши родичи сожрут.
На что мы молодость потратили?
Обидно, что ни говори,
У дикарей попасть в предатели,
А у пришельцев — в дикари.
Скажи, зачем мы так поверили,
Какого, собственно, рожна —
Посланцам доблестной империи,
Где наша верность не нужна?
А для жрецов родного капища
Мы жертвы главные. Пора!
Для них мы колла… бора… как это,
Как ты сказал — коллабора…
Мы из других материй сотканы,
У них бело, у нас черно,
Для наших я изгой, но всё-таки,
Для них я просто ничего!
Теперь душа моя украдена,
Неузнаваемы черты…
Спаситель мой, любимец, гадина,
Кому меня оставил ты?
Зачем же я в тебя глаза втыкал,
Учась, покорствуя, молясь?
Зачем тобою не позавтракал,
Когда увидел в первый раз?
За что меня ты бросил, Господи,
На растерзанье их клешней?
Хотя тебе от этих слёз, поди,
Ещё скушней, ещё тошней…
Кому потребны эти жалобы?
В его глазах слепой восторг,
Смотри, смотри, он машет с палубы,
Он уплывает в город Йорк,
Оттуда он и будет пялиться —
Невозмутимо, как всегда, —
На то, как поглощает Пятницу
Его исконная среда.

Ну что же! Вытри слёзы, Пятница.
Душиста ночь в родных местах.
Плоскоголовая лопатница
Надрывно квакает в кустах.
Во влажном мраке что-то прячется,
Непредставимое уму…
Довольно. Вытри слёзы, Пятница!
Сейчас нам лучше, чем ему.
В вечерних джунглях столько прелести!
Я так и слышу, чуткий псих,
Как от восторга сводит челюсти
У соплеменников моих.
Как пахнет полночь многогласная,
Соцветья, гроздья, семена,
Какая все-таки прекрасная,
Смешная, дикая страна!
Как сладко сдохнуть одурманенным
В кипучей чаще, дорогой!
Тут быть последним христианином
Гораздо лучше, чем слугой.
И право, это так заслуженно, —
И в этом столько куражу, —
Что я хотя бы в виде ужина
Ещё Отчизне послужу.

2018 год

Д. Быков. ЖД. Родина-мать зовёт.


Несмотря на все эти трудности, Плоскорылов любил читать лекции. Он чувствовал себя отцом всех этих людей – и даже немного матерью. Как известно, любой мыслитель предпочитает выстраивать то мироздание, в котором ему, с его комплекцией и темпераментом, наиболее комфортно; Плоскорылов рожден был благословлять идущих на смерть.
Он любил мертвых нежной, тонкой любовью; ему было среди них отлично. Они не могли ему возразить и не скучали, слушая его. Ему особенно удавались проникновенные, несколько бабьи интонации; его голосом могла бы говорить Родина мать с известного плаката, неумолчно зовущая в могилу вот уже которое поколение бессовестно расплодившихся сыновей. Призывая отважно погибнуть во имя Русского Дела, Плоскорылов уже немного и оплакивал погибших, которые пока еще в живом, несовершенном виде сидели перед ним в душной избе, переоборудованной им в Русскую Комнату. Он немедленно вывесил в ней портреты Леонтьева, Шпенглера, Вейнингера, Меньшикова, Ницше и других милых его сердцу истинных норманнов, а на доске, экспроприированной в сельской школе, давно пустовавшей и наполовину развалившейся, рисовал геополитическую схему борьбы Севера с Югом.
Д. Быков. ЖД.

Главный храм Вооруженных сил РФ - послание будущим поколениям и памятник живым и павшим воинам
Видео: Патриарх Кирилл освятил главный храм Вооруженных сил
– Велес – ваш бог, – говорила она с ожесточением, какого он никогда не мог бы в ней предположить: слабая, бледная… – Вы принесли козлобородого Велеса, волосатого северного бога. Вы приняли потом Христа, но из него опять сделали Велеса. Вы из кого угодно его сделаете, страшного, грубого…
Д. Быков. ЖД.

Храм Плоскорылов оборудовал при штабе, – крестьяне построили его по чертежу дня за три. Пауков удивительно умел распоряжаться массами. Храм получился аккуратный, истинно воинский, с арктической устремленностью вверх, с чисто декоративным, несерьезным крестом и без всякой уродливой луковицы, этой неотъемлемой принадлежности православия. Плоскорылов жаждал увидеть на храме древний, любимый ведический знак и даже укрепил на концах креста маленькие, осторожные намеки на него. Собственно, стесняться было нечего, крестьяне не возразили бы, даже укрепи он на храме звезду, и такие прецеденты бывали, весь сталинский стиль тому порукой, но полностью раскрываться пока не следовало. Плоскорылов, однако, настоял, чтобы рядом оборудовали подсобку, которую он лично запирал на замок; туда никто, кроме него, не мог проникнуть. Там покоилась атрибутика арийского, нордического богослужения: без этого Плоскорылов давно бы сошел с ума среди беспрерывных баскаковских дождей, тупости коренного населения и однообразия пресной крестьянской пищи. Пройдя третью ступень, неустанно и восторженно изучая историю Ариев и неразрывно связанное с нею арианство, он не допускал и мысли о молитве пошлому, растлительному хазарскому божеству. Страдальческая фигура на кресте оскорбляла его душу, всецело посвященную солнценосному учению. В под юбке хранился ведический знак, своеручно вырезанный Плоскорыловым в обстановке строгой секретности из куска тонкой жести, да двенадцать изображений варяжских божеств – почти весь пантеон, кроме Велеса, которого сожрали ненасытные баскаковские мыши, а набить нового было пока не из чего; да еще череп, который Плоскорылов всегда носил с собой для напоминания о главном; да платок, омоченный в хазарской крови (драгоценная реликвия, вручаемая на четвертом курсе); и непременный льдистый кристалл с острыми гранями – образ полюса Севера, с надписью «Привет из Арктики!» для камуфляжа: такие сувениры имперская промышленность в избытке производила в шестидесятые, но вынуждена была скрывать «ориентацию на север» и маскировать ее дурацкой романтикой освоения новых территорий.
...
Иерей разложил святыни – череп, свастику, кристалл, извлек из недр рясы старинный, закапанный воском и кровью молитвенник, укрепил в специальном держателе свечу вниз фитилем, подставил под нее чашу для сбора драгоценного освященного воска, снял крест и застенчиво спрятал в специальный карман, куда всегда убирал ненавистный хазарский символ во время собственных одиноких молитв; все было готово. Гуров пропустил бородку через кулак, поправил очки и посерьезнел.
Д. Быков. ЖД.
В РПЦ объяснили хранение личных вещей Гитлера на территории храма Минобороны
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №61, 15 июня 2020 года





Мандельштамовское

«Ведь поэзия есть сознание своей правоты. Горе тому, кто утратил это сознание. Он явно потерял точку опоры»
(Осип Мандельштам. «О собеседнике»)



Как много сознанья своей правоты
У праведных граждан России!
По этому признаку — веришь ли ты? —
Они поголовно святые.

Один — резонёр, недвусмысленный хам
С повадкой лгуна и садиста,
Долдон, равнодушный к мольбам и стихам,
Но пьяным за руль не садился.

Другой воплощает собою народ,
Глубинный, как крыса в подвале,
Но взяток не брал и сейчас не берет
(Тем более что не давали).

Иной защищает родную страну,
Наёмником став из-за денег;
Иной ежедневно колотит жену,
Но всё-таки ей не изменник.

На фоне таких безупречных людей
С их громким и грозным «Пристукнем!»
Любой инородец (surtout* иудей)
Себя ощущает преступным.

С рождения им искажает черты —
Простые, как каша из полбы, —
Такое сознанье своей правоты,
Что ангел глаза бы отвёл бы.

С моралью у ангела — полный завал
На фоне российского чуда;
Апостол такой правоты не знавал,
Одно исключенье — Иуда.

И сам президент (но о нём ничего),
И вся его клика (ни слова)
Уверены кровно: за них большинство
(Как раз повторил это снова).

На свете таких персонажей полно
По милости щедрого Бога,
Но там, где стремительно близится дно,
Их как-то особенно много.

И ежели верят они искони
Безгрешности собственной серой,
То что же стихов-то не пишут они
С такою упрямою верой?

С такой правотою, какую слабо
Иметь Иисусу и Будде, —
Гомера, Верлена, Бодлера, Рембо
Затмили бы местные люди.

И сам президент, заправляющий там,
Был так бы для лирики ценен,
Что, раз прочитавши его, Мандельштам
В петлю бы полез, как Есенин.

Похоже, придётся оставить мечты
О новых свершеньях без счета,
И мало сознанья своей правоты,
Чтоб делать приличное что-то.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Уместна ли Родине бедной хула?
Прогноз мой размыт и неточен.
Не смею сказать, что она умерла,
Но как-то ей очень не очень.

В умах безнадёга, в ушах ни гу-гу,
Бесплодно иссохшее лоно,
И мельниц колеса зимуют в снегу,
И стынет рожок почтальона.


* В особенности (фр.).
berlin

Дмитрий Быков ПАСХАЛЬНОЕ




Елизавета Киселева, Екатерина Егорова, Мария Устуянова, Мария Корнилова, Анастасия Репецкая, Богдана Ренк
Вокально-театральная студия «Голос Джельсомино», УВК «Интеллект», г. Одесса



Пасхальное

…А между тем благая весть — всегда в разгар триумфа ада, и это только так и есть, и только так всегда и надо! Когда, казалось, нам велят — а может, сами захотели, — спускаться глубже, глубже в ад по лестнице Страстной недели: все силы тьмы сошлись на смотр, стесняться некого — а чё там; бежал Фома, отрекся Пётр, Иуда занят пересчетом, — но в мир бесцельного труда и опротивевшего блуда вступает чудо лишь тогда, когда уже никак без чуда, когда надежда ни одна не намекает нам, что живы, и перспектива есть одна — отказ от всякой перспективы.

На всех углах твердят вопрос, осклабясь радостно, как звери: «Уроды, где же ваш Христос?» А наш Христос пока в пещере, в ночной тиши. От чуждых глаз его скрывает плащаница. Он там, пока любой из нас не дрогнет и не усомнится (не усомнится только тот глядящий пристально и строго неколебимый идиот, что вообще не верит в Бога).

Земля безвидна и пуста. Ни милосердия, ни смысла. На ней не может быть Христа, его и не было, приснился. Сыскав сомнительный приют, не ожидая утешенья, сидят апостолы, и пьют, и выясняют отношенья:

— Погибло всё. Одни мечты. Тут сеять — только тратить зёрна.
— Предатель ты.
— Подослан ты.
— Он был неправ.
— Неправ?!
— Бесспорно. Он был неправ, а правы те. Не то, понятно и дитяти, он вряд ли был бы на кресте, что он и сам предвидел, кстати. Нас, дураков, попутал бес…

Но тут приходит Магдалина и говорит: «Воскрес! Воскрес! Он говорил, я говорила!» И этот звонкий женский крик среди бессилия и злобы раздастся в тот последний миг, когда ещё чуть-чуть — и всё бы.

Глядишь кругом — земля черна. Еще потерпим — и привыкнем. И в воскресение зерна никто не верит, как Уитмен. Нас окружает только месть, и празднословье, и опаска, а если вдруг надежда есть — то это все еще не Пасха. Провал не так ещё глубок. Мы скатимся к осипшим песням о том, что не воскреснет Бог, а мы подавно не воскреснем. Он нас презрел, забыл, отверг, лишил и гнева, и заботы; сперва прошел страстной четверг, потом безвременье субботы, — и лишь тогда ударит свет, его увижу в этот день я: не раньше, нет, не позже, нет, — в час отреченья и паденья.

Когда не десять и не сто, а миллион поверит бреду; когда уже ничто, ничто не намекаёт на победу, — ударит свет и всё сожжёт, и смерть отступится, оскалясь. Вот Пасха. Вот её сюжет. Христос воскрес.

А вы боялись.

// «Новая газета», №38, 13 апреля 2015 года





berlin

Дмитрий Быков (интервью) // «Город 812», 9 мая 2020 года

Незадавшийся разговор с Дмитрием Быковым о войне и победе

Прошлой ночью, пребывая в нервной бессоннице, я послушала три лекции Дмитрия Быкова по литературе и перелистала свой засаленный экземпляр романа «Июнь». Так я готовилась к интервью с Дмитрием Быковым, которого уже много лет считала если не кумиром, то первоклассным учителем, а себя если не фанаткой, то преданной читательницей.

Говорить я хотела о войне и литературе. Но интервью не задалось. После первых моих уточняющих вопросов, которые, нет смысла отрицать, были вольной, но отнюдь не провокационной трактовкой слов Дмитрия Львовича, разговор пошёл не самый лёгкий. Хотя всё же небесполезный и небезынтересный.

Впрочем, судить вам, уважаемые читатели! Я не редактировала текст и сохранила все шероховатости беседы.

И, да, Дмитрий Львович, если вы это читаете, то знайте — я вас всё равно люблю!



— Является ли современная литература зеркалом исторической памяти и можно ли связать отсутствие интереса к войне с определёнными трудностями её осмысления?

— Это совершенно не отсутствие интереса, интерес огромный. Это отсутствие концепции сколько-нибудь новой или, во всяком случае, сколько-нибудь правдоподобной, потому что нового взгляда на войну сейчас просто не может появиться по условиям цензуры, по условиям закрытости большинства документов. А так появлялись новые романы.

Появился роман Сергея Самсонова про военных лётчиков, роман Ильи Бояшова про танкистов, и его даже экранизировал Шахназаров. В общем, про войну пишут, но это перепевы советской прозы, при чём перепевы довольно посредственные, потому что люди не участвовали в событиях. А новый взгляд на войну, который позволил бы более общо, примиряя все крайности, на неё взглянуть, сейчас не может быть достигнут в силу страха, который владеет людьми. В силу того, что государство приватизировало право судить о войне.

— И банально, получается, нет доступа к информации, ведь чтобы писать о войне, как вы сказали…

— Такого я не говорил, у кого-то, может быть, и есть такой доступ. Если человек захочет, он может добиться того, чтобы ему открыли архивы, например. Но я пока таких примеров не знаю. Я не вижу пока, чтобы материалы о войне содержали какую-то принципиально новую информацию, поэтому её и нет, соответственно, в прозе.

Понимаете, очень трудно написать о войне что-то, когда любой текст будет восприниматься как посягательство на святыню, когда война стала основанием такой, как написали недавно в одной очень точной статье, новой светской религии. Не церковной, светской, государственной, но религии. Когда в храме появляется изображение Сталина, это значит, что этот храм не православный.

— То есть, по-вашему, мифологизация войны, которую мы сейчас наблюдаем, это зло, с которым надо бы бороться?

— Это ваши слова, это, ещё раз говорю, ваши слова — «мифологизация войны». Я говорю о том, что вокруг войны выстроилась новая государственная религия, это не мифологизация. Это запрет на любую личную трактовку темы. Ну как до известного момента считалось грехом изображение Христа, принимались только изображения церковные. Или художественная проза на тему евангельской истории долго была просто невозможна. Потом это появилось, на эту тему стали писать прозу вроде «Последнего искушения Христа».

Вот для того, чтобы писать прозу о войне, она должна перестать быть объектом государственной религии.

— Насколько уместно писать о войне в жанре фэнтези?

— Не знаю. Попыток удачных пока не было кроме разнообразных «попаданцев» — «Мы из будущего» — когда наши попадают туда. Эти попытки были довольно бестактные и довольно примитивные. Наверное, история о человеке, который на машине времени попал в разгар войны, могла бы быть интересной. Но для этого читатель должен быть готов это узнать.

Вообще, ваши вопросы производят впечатление провокационное. Вы так переформулируете мои ответы, что я не узнаю себя. Поэтому чего-то мне не очень хочется продолжать наш разговор.

— Если вам так показалось, я могу более внимательно реагировать на то, что вы говорите в формул…

— Нет, не можете, потому что цель вашего разговора со мной — провокация и хайп. А зачем вам надо провоцировать меня и хайпануть — мне непонятно.

— Нет, Дмитрий Львович, это не так.

— Нет, это так.

— Можно я задам ещё несколько вопросов…

— Задавайте, задавайте.

— Распространено мнение о том, что эпохи кризиса порождают великое искусство, в том числе, литературу. По крайней мере, дают толчок для развития принципиально новой поэтики. Как вам кажется, справедливо ли это в случае Второй мировой?

— Не знаю.

— То есть, мы не можем наблюдать смены поэтики?..

— Что значит не можем? Я вам говорю — не знаю. Вы мне в ответ говорите: «То есть, мы не можем наблюдать?» Заметьте, я этого не говорил. Я сказал два слова: «не знаю». А вы интерпретируете их таким образом, значит, ваша цель — провокация и хайп.

— Я просто пытаюсь вас доспросить, чтобы понять…

— Что вам непонятно? Я говорю — я не знаю.

— Хорошо.

— Дальше, пожалуйста.

— Если говорить о современности, стоит упомянуть ваш роман «Июнь». Он написан, конечно, не о войне, но о том, что ей предшествует. Первые признаки того, что грядёт какая-то глобальная катастрофа — это усиление неоправданного зла, коллективное чувство тревоги. Если перенестись в современность и посмотреть на пандемию как глобальную катастрофу, а вы сами сравнивали её с мировой войной, можем ли мы сопоставлять предшествующее коронавирусу нагнетание тревоги и то, что было перед Второй мировой?

— Нет, «Июнь» — роман совершенно о другом. Это роман о том, как предчувствие глобальной катастрофы влияет на личное отношение людей. У вас диктофон-то вообще включён, вы пишете этот разговор?

— Да.

— Это важно, потому что я настаиваю на дословных формулировках.

— Хорошо.

— Я-то ведь тоже записываю, понимаете. Так что речь идёт о том, что задолго до глобальной катастрофы, до войны, человек отравлен предчувствиями, насилием, рост которого ощущается в воздухе, ну и, конечно, государственной ложью и террором. Это роман о том, как предвоенная ситуация сорокового года влияет на отношения двух пар. Это попытка показать эпоху не со стороны речей и газетных статей, а со стороны личных отношений и внутренней эволюции молодых сравнительно людей. Ну и, конечно, о профессиональной деформации журналиста, который в это время вынужден работать в пропаганде.

— Обусловлен ли интерес к постапокалиптике в литературе и кино последних лет запросом на новую глобальную катастрофу?

— Интерес к постапокалиптическим сценариям всегда обусловлен только одним — визуальной и нарративной эффектностью этих сценариев. Читать про конец света всегда интересно, поэтому и писать про него всегда модно.

— Как вам кажется, может ли нынешняя пандемия повлиять на 9 мая, на его восприятие, карнавальность последних лет?

— Каким образом она может повлиять на события последних лет?

— Я имею в виду, может ли измениться формат, могут ли люди…

— Как может измениться формат 9 мая?

— В этом году 9 мая не превращается в карнавал: люди не выходят на улицы…

— А что, до этого он превращался в карнавал?

— По крайней мере в Петербурге такое наблюдалось, в Москве…

— Что у вас там творится в Петербурге — я понятия не имею. У вас же вообще всё другое, у вас есть праздник «Алые паруса», у вас очень много праздников, про которые я ничего не знаю. Какой карнавал? У нас это день памяти и скорби, шествие «Бессмертного полка». А что у вас там творится — я за это не ответчик.

— Я, например, лично видела москвичку, которая переделала коляску в танк, и я имела в виду именно проявления…

— Наверное, это ваши проблемы. Мне такое не встречалось. Наверное, вам надо было как-то отреагировать на это.

— Как вы обычно отмечаете 9 мая?

— Это моё личное дело. Я считаю, что сейчас каждому человеку надо лично, не оглядываясь на других, выстраивать свою жизнь и не спрашивать никаких советов.

— Я не прошу вас давать советов.

— А зачем вам это знать? Это моя частная жизнь. У меня в семье были люди воевавшие, дед у меня всю войну прошёл. Естественно, я отмечаю 9 мая. Но как — это частное дело каждого человека. Почему я должен кому-то об этом рассказывать?


Беседовала Анастасия Беляева
berlin

Алина Витухновская // "Новые известия", 19 апреля 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


Об интеллектуальном мракобесии и пасхальном экстазе

В данный момент для многих профессиональных интерпретаторов событий существует огромный соблазн сделать далеко идущие глобальные выводы о происходящем. И эти выводы ими делаются. Как правило, они носят эсхатологическо-апокалипсический характер, основываются на притянутых за уши формальных признаках.

Подобного рода интерпретаторов множество во всех сферах жизни — от политики до философии и литературы.

Например, литератор Дмитрий Быков недавно заявил буквально следующее: «Действительно, какое-то чувство посещения бога возникает во время катастрофы. «Бог посетил» — говорят о пожаре, об эпидемии, о катастрофе, поэтому у некоторых возникает желание пойти на Пасху в храм, причем пойти как-то, знаете, смертью смерть поправ, как-то показав смерти кукиш. Я понимаю, что это желание не очень порядочное по отношению к близким, но вдруг вы живете один, вдруг вы самоизолированны и карантинны по жизни, вдруг вы самоизолировались до всякого коронавируса и не окружены толпой престарелых родственников, — тогда почему бы вам не пойти в церковь?

То, что происходит, — это, конечно, религиозное событие. И то, что Пасха сейчас происходит в эти самые дни, — это тоже очень неслучайно все, и любого человека, склонного к поиску таких внутренних рифм, это к ним подтолкнет. Но мне очень нравится эта карикатура (мне жена ее показала, я считаю, что это замечательный результат народного творчества, всплеск которого мы сейчас переживаем): господь и дьявол обсуждаю ситуацию, дьявол говорит: «Наконец я позакрывал все твои храмы», господь говорит: «Наконец я открыл храм в каждой квартире». Замечательная мысль, это вот теперь происходит. И пасхальное веселье, невзирая на чудовищный контекст, на все возрастающий вал смертей, на чудовищное состояние медиков, которые на переднем крае этой войны, — все-таки оно ощущается.
»

В данной тираде меня смущает не только открытый скрепостной пафос, вдруг пробившийся из личности, все-таки скептически относящейся к РПЦ, но сама вынырнувшая из духовной глубины современного по формальным признакам человека, эта в плохом смысле христианская, некрофилическая готовность к смерти. И речь здесь идет не только о прорывающемся из этих строк псевдовитальном (на самом деле — агонизирующе-болезненном) внутреннем торжестве, дурной экзальтации, галлюцинаторном катарсисе, но и о том, что подобные воззвания, вся эта эскапада иррациональности приведет к тому, что лишенные здравомыслия и чувства самосохранения верующие, действительно, рванут на пасху в церкви, как москвичи рванули на днях в метро.

Воистину, российская духовность зиждется на предпочтении сиюминутных состояний жизни как таковой. И в этом ее можно сравнить с тяжелыми формами некоторых болезненных зависимостей.

В социальной сети «Фейсбук» все больше мнимых поборников формальных свобод. Писатель и философ Алексей Лапшин пишет: «Задумываются ли те, кто обвиняет священников в каком-то стяжательстве и бизнесе, что они как раз и рискуют больше всего? Дескать они подставляют под смертельный риск свою паству ради наживы. Неужели не может прийти в голову элементарная мысль, что священники и есть первая группа риска в храме, если, конечно, так боятся вирусов? Я уже не говорю об информационных фейках, распространяемой панике и тем более вопросах веры, метафизики. Служители призывающие отказаться от литургии просто предают главный принцип любой религии: первенство духа перед материей. Никто ведь не заставляет ходить в церковь. Сидите дома, если опасаетесь. Но запрещать посещать храмы — это прямое насилие.»

Таким образом, нас ставят перед ложной дилеммой, где «дух» противопоставляется материи, а религиозные идеи — самой жизни. Не замечать опасность, которая исходит от таких внешне благих утверждений, я считаю просто преступным.

К счастью, наблюдателями рационального склада ума давно было подмечено то, что «люди крайне высоко оценивают точность описаний их личности, которые, как они предполагают, созданы индивидуально для них, но которые на самом деле неопределенны и достаточно обобщены, чтобы их можно было с таким же успехом применить и ко многим другим людям». Это называется эффектом Барнума — тем, чем можно, например, объяснить широкую популярность всевозможных «учений о конце света» (эсхатологических интерпретаций религиозных постулатов), астрологических гороскопов, хиромантии, гомеопатии и прочих псевдонаук. Данный эффект назван в честь американского шоумена Финеаса Барнума, известного своими психологическими манипуляциями, которому приписывают фразу «У нас есть что-нибудь для каждого». Это высказывание можно повесить в качестве универсального лозунга над любым современным храмом шаговой доступности.

Классический бессубъектник, т.е. человек, лишенный настоящего «я», узнает себя в библейских историях, в церковных пантомимах, он легко растворяется в религиозных ритуалах подобно сахару в кипящей воде, то есть, вплоть до полной обезличенности. На данном примере мы видим, что такой человек при минимальной обработке уже готов принять любой, даже самый абсурдный сценарий не только собственной жизни, но и жизни целой страны или планеты, ошибочно полагая его за судьбу или высший замысел. Такими обезличенными людьми очень просто управлять. И мне несказанно жаль, что в роли проводников-поводырей для государственных овец до сих пор, хоть и бессознательно, выступают известные писатели и прочие интеллектуалы.


«Вот, собственно, и всё, что я хотел(а) сказать о Дмитрии Львовиче» ©