Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

berlin

Дмитрий Быков (видео) // «YouTube. ЖЗЛ с Дмитрием Быковым», 26 сентября 2020 года




Николай Цискаридзе
в программе ЖАЛКАЯ ЗАМЕНА ЛИТЕРАТУРЕ
с Дмитрием Быковым
№8


В этом видео — откровенный разговор Николая Цискаридзе и Дмитрия Быкова про балет, силу характера, смешное и трагическое, про театральное закулисье и литературу. О том, что делать, когда начинаешь чувствовать возраст, об опасности красоты, грузинском характере и о том, почему балет — самое бессмысленное занятие на свете.

Народный артист России, премьер Большого театра, ректор Вагановской академии Николай Цискаридзе — гость Дмитрия Быкова на канале ЖЗЛ («Жалкая замена литературы»).

Подписывайтесь на канал Дмитрия Быкова ЖЗЛ:
https://www.youtube.com/c/ЖЗЛсДмитриемБыковым


По вопросам сотрудничества: zhzldb@gmail.com


please subscribe!



Яндекс-Новости по запросу «Дмитрий Быков»:

Вечерняя Москва 27.09.2020 07:41 «Они никогда никто никем не будут»: Цискаридзе резко высказался о поп-певцах
Вечерняя Москва 27.09.2020 08:03 «Ее заказали»: Цискаридзе рассказал о травле Волочковой
РИА Новости 27.09.2020 10:01 «Настю заказали»: Цискаридзе заявил о травле Волочковой
Актуальные Новости 27.09.2020 13:03 «У них был заказ на Настю»: Цискаридзе обвинил руководство Большого театра в травле Волочковой
Радио Комсомольская правда 27.09.2020 14:08 «Это был заказ»: Цискаридзе рассказал о травле Волочковой
OAnews 27.09.2020 14:43 Николай Цискаридзе заявил о травле Анастасии Волочковой в Большом театре
Культуромания 27.09.2020 15:23 Цискаридзе рассказал о травле, которую «заказали» на Волочкову
Горький 27.09.2020 15:46 Стихи Ланы Дель Рей и «Беовульф» как феминистский эпос: ссылки недели
Экономика сегодня 27.09.2020 16:33 Цискаридзе обвинил руководство Большого театра в травле Волочковой
Народные новости 27.09.2020 16:54 Цискаридзе заявил о «заказной» травле Анастасии Волочковой
ПолитРоссия 27.09.2020 16:56 Цискаридзе рассказал правду о травле Волочковой в Большом театре
Пятый канал 27.09.2020 17:06 «У них был заказ»: Цискаридзе рассказал о травле Волочковой
RuNews24.ru 27.09.2020 23:14 Цискаридзе поведал, как «травили» Анастасию Волочкову
Gazeta.SPb 28.09.2020 01:31 Цискаридзе заявил, что Большой театр намеренно травил Волочкову
ФАН 28.09.2020 06:16 Цискаридзе рассказал о травле Волочковой Большим театром
StarHit.ru 28.09.2020 06:30 Николай Цискаридзе: «На сцене поднимаем не вес балерин, а их характер. Он у них неприятный»
Topdaynews.ru 28.09.2020 08:43 Цискаридзе обвинил руководство Большого театра в травле Анастасии Волочковой
VSE42.RU 28.09.2020 08:44 Цискаридзе обнародовал историю «заказа на Волочкову» Большим театром
Вести Подмосковья 28.09.2020 08:51 Цискаридзе рассказал о травле Волочковой в Большом театре
Рамблер 28.09.2020 10:17 Цискаридзе откровенно рассказал о травле в балете
Слово и Дело 28.09.2020 10:33 Цискаридзе рассказал о чудовищной травле Волочковой в Большом театре
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник+» (Люди, на которых держится мир), №8, 2020 год

Александр Твардовскийрубрика «Человек-легенда»

Святая Фаина Раневская

Фаина Раневская не была великой актрисой, и в этой фразе нет ничего оскорбительного — она была чем-то гораздо большим, нежели актриса, и вошла в историю именно в этом качестве. О феномене Раневской — писатель, публицист, креативный редактор «Собеседника» Дмитрий Быков.


Актёр, хотя бы и великий — то есть умеющий стать другим человеком, а не просто изображающий его, — всё-таки произносит чужой текст; думаю, недовольство, которое вызывали у Раневской все режиссёры и все театры, в которых она работала (про фильмы даже не говорю), адресовалось скорее профессии. Профессия в самом деле трудная, зависимая, часто унизительная, вдобавок не самая прибыльная и уж точно не самая уважаемая: на сотню утончённых ценителей приходятся десятки тысяч обывателей, искренне считающих артиста шутом и паразитом. Они ведь и сами умеют представлять хоть кого (они так и говорят — «представлять»): хоть соседа, хоть пьяного водопроводчика. Артист создан их развлекать за их деньги, а на собственное мнение права не имеет. Такие представления распространены по всему миру. Вдобавок артистов считают богемой, то есть людьми развратными, вечно пьяными и погребаемыми за церковной оградой (со времён Трулльского собора, принявшего это ограничение в 691 году, много воды утекло, и во всём мире оно было снято почти повсеместно — в России, скажем, в 1866 году, да и до того постоянно нарушалось).

Эти представления о профессии и не нравились Раневской, но какое другое ремесло могло её устроить? Талант хара́ктерной актрисы — и комической, и трагической — у неё был, притом несомненный; могла бы она и писать, но блистала главным образом в устном жанре, да и советский писатель ещё больше зависел от цензуры, ещё чаще вынужден был врать и подличать, чем артист. Театр дал ей возможность общаться с лучшими людьми своего времени, о сцене она мечтала с детства, и в конце концов, если бы профессия так её тяготила, она не выходила бы на сцену почти до самой смерти в 87-летнем возрасте; бранилась, а ждала каждого спектакля, этим только и жила. То, чем она прославилась — вообще не профессия. Раневская просто была очень хорошим, добрым, отважным, остроумным и щедрым человеком, и в артистической богеме — которой советская власть спускала чуть больше, чем простым смертным — эти качества могли развернуться несколько свободнее. Сколь бы живодёрской ни бывала советская власть, при ней возможны были и коллективы вроде Таганки, и театр «Синяя птичка», и капустники в Доме актёра; она убила Михоэлса и Мейерхольда, затравила Эйзенштейна, — но при ней истинные оригиналы, вытесненные в нишу чудаков и юродивых, могли кое-как выживать. Думаю, Раневская и была юродивой в высшем, религиозном смысле этого слова, — а это одна из форм святости, и жизнь её была в чистом виде служением, — но уж конечно служением не театру. Одинокая, с трудом передвигающаяся, оживавшая только на сцене или во время визитов очень немногих милых её сердцу посетителей, — она была мощным источником тепла и света для всех, кто вообще отличал свет от тьмы.

«Как красиво улетают деньги!»

Фанни Фельдман родилась 15(27) августа 1896 года в Таганроге. Её отец был человек богатый, купец первой гильдии, владелец мельницы, фабрики красок и нескольких домов; мать — красавица из Витебска, родившая в браке троих сыновей и двух дочерей. Дом Фельдманов — роскошный двухэтажный особняк по Николаевской (ныне Фрунзе), 10 — досуществовал до наших дней и остаётся жилым. Фанни училась в Мариинской женской гимназии, потом в театральной студии Ягелло (Говберга). Блестяще окончив гимназию, Фанни в 1914 году уехала в Москву, где стала одной из самых преданных зрительниц МХТ. Её кумиром был — и навсегда остался — Василий Качалов. Год спустя Фанни Фельдман подписывает первый контракт — поступает в керченскую труппу Лавровской, первый в своей жизни театральный коллектив. Именно там Раневская обзавелась сценическим псевдонимом — но происхождение его скорей всего легенда. Якобы она получила перевод из дому — отец её не баловал деньгами, мать ежемесячно втайне от него высылала ей небольшую сумму; ветер вырвал у неё из рук деньги — и она будто бы воскликнула: «Денег жаль, но как красиво они улетают».

— Только Раневская могла бы так сказать! — воскликнул её спутник, и вопрос о сценическом псевдониме был решён. Раневская сменила несколько антреприз, играла в «Первом советском театре в Крыму», в Бакинском, Архангельском и Смоленском драмтеатрах, — публика её любила, а ладить с начальством она не умела принципиально. Манера игры у неё была гротескная, недаром начинала она с чеховской Шарлотты из «Вишнёвого сада»; романтических героинь она не играла даже в молодости, хотя на ранних фотографиях выглядит красавицей — выразительный рот, изломанные брови, огромные трагические глаза… Проблема Раневской была в одном: она никак не вписывалась в классические амплуа. Её жанр — трагифарс, насмешка, пародия. Думаю, в ранние годы ей ничего не стоило бы играть комическую простушку или романтическую героиню, но главная особенность её дара — именно смешение жанров, насмешка над любыми рамками. Она была бы звездой театра абсурда, но ни в русской классической драматургии, ни в социалистическом реализме абсурд не поощрялся. Чехов, её любимец, к абсурду подошёл вплотную — герои говорят одно, думают другое, делают третье, «пьют чай, а в это время рушится их жизнь». Но сыграть Раневскую за всю жизнь ей так и не довелось, да и какая Раневская с её ярко выраженной иудейской внешностью? Зато в чеховских водевилях — «Свадьба», «Драма» — она оторвалась, что называется, по полной. Чехов на всю жизнь остался главным для неё автором — и своим таганрогским происхождением она гордилась именно благодаря Чехову.

Самое большое влияние на неё оказали не актёры — хотя почти со всеми великими современниками, блиставшими на русской сцене, она была знакома, — а поэты. Московское знакомство с Цветаевой — она всегда гордилась тем, что подстригала ей чёлку; крымское — с Волошиным, которого она считала большим поэтом (была в этом совершенно права) и человеком необычайных, редких качеств. Душевно близоруки были те, кто смеялся над Максом — его многословием, патетикой, постоянной погружённостью в литературу… Макс тоже был святым, иногда сознательно юродствовал, но количество спасённых им жизней может соперничать с количеством воспитанных им учеников. И если уж Цветаева, столь строгая к современникам, боготворила его — к этой оценке стоит прислушаться. Именно Раневской Волошин доверял чтения на своих вечерах: она читала Верхарна (как ему казалось, с настоящим парижским выговором), а он — свои переводы из него. В шестидесятые годы поклонники Волошина решили устроить вечер его стихов и обратились к Раневской: не почитает ли она французские оригиналы, как тогда? Она ответила, что забыла язык: говорить на нём было не с кем.

Безоговорочно трагические роли ей доставались, грех жаловаться, — скажем, в «Мечте» Михаила Ромма, где она играла Розу Скороход, хозяйку пансиона и фанатичную мать. И хотя она не главная героиня фильма, весь фокус, все зрительское внимание она перетянула на себя — не просто потому, что это острохарактерная роль, но потому, что это роль сложная, со вторым дном. Роза Скороход — жестокая, циничная, скандальная, любой ценой готовая удерживаться на плаву, но сколько в ней жертвенности, достоинства, любви — пусть только к сыну, на котором сосредоточена вся её жизнь! Раневская выдумывала своим героиням ту сложность, которую плоское советское искусство не предполагало. Даже играя в чудовищном «Рассвете над Москвой» драматурга Сурова, который и писать-то сам не мог — нанимал «негров» из числа травимых им же космополитов, — Раневская в 1952 году умудрялась сыграть старую ткачиху, мать главной героини, так, что зал и плакал, и смеялся, и в общем смотрел только на неё. Именно о таких своих ролях она сказала с исчерпывающей точностью: «Всю жизнь я проплавала в унитазе стилем баттерфляй».

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Театрал», №2(168), февраль 2019 года

рубрика «Что наша жизнь?..»

«В бессмыслице — сила»

«Театрал» продолжает новую рубрику, в которой известные деятели культуры рассуждают об актуальных, порой абсурдных событиях наших дней. На сей раз гостем журнала стал писатель Дмитрий Быков.


— Среди последних событий, произошедших в России, хотел бы особо отметить арест правозащитника Льва Пономарева. Террор и театр не просто так созвучны. Террор всегда театрален, ибо главная его задача — произвести впечатление. Прагматики тут мало. Этот театр не так абсурден — или это другой тип абсурда: бессмыслица абсурдистской пьесы снижает тему, высмеивает её, показывает всю наивность обывательских «ежедневных бессильных потуг», пустоту диалогов, иллюзорность целей.

Государственный абсурд, напротив, призван возвысить властителей: они не снисходят до низменных мотивировок, у них не может быть утилитарных задач, они принципиально могут обрушить свой гнев на любого, он иррационален по своей природе. Это, так сказать, абсурд возвышающий, напыщенный, царственный: «В бессмыслице — сила»,— как написал Воннегут о тексте государственного гимна. У абсурдистов всегда была задача развенчать государство или, по крайней мере, власть; у власти, напротив, задача как можно более затуманить свои мотивировки, спрятать причины, напустить высокопарного туману. Ясно, что Пономарёв ни в чём не виноват, но — «Вы же не хотите, чтобы было как в Париже?» Минуточку, где Пономарёв и где Париж? Что общего между парижскими уличными акциями и перепостом о вполне легальном, не требующем согласования ненасильственном протесте? Что общего между 77-летним Пономарёвым, соратником Сахарова, человеком стальных принципов и деликатных манер, и французским жёлтожилетником? Какой резон вообще сажать знаменитого и безупречного правозащитника за перепост?

Логика, видимо, такая: раз уж они так суровы со старцем, представляете, что они сделают с молодым? Чем ровнее место, тем шумнее скандал, тем громче и бессмысленней реакция власти. Абсурд имитирует силу. Говорил же Бродский, что Ветхий Завет ему нравится больше Нового: в Новом есть момент торговли — хорошее поощряется, плохое наказуется. А гнев ветхозаветного Бога иррационален. Вот вам и очередное доказательство глубокого язычества постсоветской России.

Куда мы идём? Идём мы, как ни странно, к неизбежной и благой развязке. Писал же Томас Манн в «Романе одного романа», что абсолютное зло в нравственном отношении благотворно, ибо позволяет силам добра объединиться вопреки разногласиям. Нет больше разногласий. Правда, примерно так было в русском обществе 1917 года — насчёт самодержавия имелся полный консенсус. Не сказать, чтобы последствия оказались хороши, но зато облегчение от разрушения шестивекового идола было всеобщим. Вне зависимости от последствий такие события дают могучий толчок искусству, да и выжившим даруют высокое чувство сопричастности великим переменам. Так что чем больше глупостей и мерзостей наворотят власти, тем сильней будет последующий рывок, взрыв творческой активности, чувство облегчения и восторга. А что потом может получиться по-всякому — так ведь оно никогда не получается слишком-то хорошо. В любом случае продолжать в нынешнем духе даже лоялистам уже невмоготу: и скучно, и тошно. Так что в известном смысле — да: чем хуже (сейчас), тем лучше (потом).

А что выбор из двух — всегда плохой выбор, так с этим никто и не спорит, но власть же не может самостоятельно остановиться на пути своего перерождения в тиранию. Мирные развилки предлагались, но были пройдены. После сентября 2011 года май 2012-го и март 2014-го были неизбежны, и утешаться можно уже тем, что хоть что-то логично и предсказуемо.

Нельзя не отметить и арест участников «Седьмой студии». Преимущественное внимание, уделяемое абсолютной властью театру, в каком-то смысле парадоксально и удивительно — именно потому, что очень уж наглядно. Ходила же горькая шутка времён Первого съезда народных депутатов, что Товстоногов умер от зависти: такого театра ему было не выдумать.

Власть вообще театральна — всегда, даже в эпоху телевизора, главные зрелища всё равно живут по законам сцены и разыгрываются живьём. Как пресс-конференция Путина. Отсюда повышенное внимание к театру Мейерхольда, ревность к Серебренникову, беспрерывные скандалы вокруг Таганки, смена власти в горьковском МХАТе, где, видимо, откроется лаборатория по новому эстетическому оформлению власти — в декорациях русской идеи... Театр им важнее всех других искусств, хоть они и переводят стрелки на кино (и цирк). Это чтобы не выдать роковой своей зависимости от театральных законов и театральных же мэтров. Конкуренция театра и власти значительно острей, чем соревнование, скажем, литературное: Брежнева никто не воспринимал как конкурента Трифонова. А вот русский театр был реальным и опасным конкурентом Дворца съездов. Это никуда не делось и не денется, так что в гонке на выживание именно театр, а не телесериал и не блокбастер, останется последним востребованным родом искусства. И освободится он тоже первым — вспомните «Зори» и «Мистерию-буфф».
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №24, 1–7 июля 2020 года

«Лето-2» в жанре судебной драмы

Когда-нибудь Кирилл Серебренников обязательно снимет фильм «Лето-2» — про то, как ему, Юрию Итину, Софье Апфельбаум и Алексею Малобродскому жарким днём 26 июня выносили приговор.


Интуиция мне подсказывает, что лето-2020 в истории будет никак не менее значимо и отмечено предчувствиями, чем лето-1981. И Рому Зверя опять можно будет снять — он был у Мещанского суда. Да вообще, десятки звёзд можно задействовать: были Андрей Смирнов, Олег Нестеров, Ирина Старшенбаум, сын мой Андрей в тенёчке изловил своего кумира Оксимирона («Ну он киборг! Очки, маска, лица вообще не видно»). Театральная Москва была представлена широко, рядом со мной стоял крупный российский театральный деятель и говорил правду:

— Он идиот, но я его понимаю. Они ему дали двести миллионов, ему хотелось сделать зрелище. А мне дают два миллиона, а я и то не беру и зрелища не делаю, потому что понимаю, как вся эта механика устроена. Чтобы заплатить людям, ты обязан обналичивать. А если обналичиваешь, это по определению воровство. И тогда они тебе звонят и говорят: Иван Иваныч, вы тут немного слямзили, поэтому запишите обращение в пользу поправок. Или в защиту Собянина, а то на него разные батон крошат. И никакой министр культуры тебе не поможет: она что, не понимает? Все она понимает. Это сейчас расстрельная должность, хуже, чем министр торговли при позднем Брежневе. Причём, старичок, она говорит: мы сейчас создадим схему, при которой творец вообще не будет иметь дела с бабками, только директор. Так у Кирилла ровно так и было, директор рядом с ним сидит.

— Так дай мне интервью про всё это!

— А подумаю. Может, и дам. Терять нечего.

Мысль о том, что терять нечего, витала над толпой, поскольку до поправок оставалось меньше недели, а после них, говорили многие, он уж развернётся. А чего ему терять — мы теперь вне европейской юрисдикции. Правда, сам-то он не кровожадный, он с трудом сдерживает порывы своих цепных силовиков, а они прямо рвутся сажать, потому что нечем больше имитировать государственную деятельность. И вот он сдерживает, и потому одной руководительнице агентства, одной крупной государственной благотворительнице (нет, не Чулпан!) и одному руководителю театра на самом высоком уровне даны были стопроцентные гарантии: условно! Правда, сколько раз уже давались всякие гарантии разнообразным доверенным лицам — видимо, чтобы нарочно заставить их вострепетать, — а потом делалось по худшему сценарию. Ведь уже и развалилось это дело однажды. Но оптимистические слухи продолжали циркулировать, поскольку собрались люди трепетные, склонные к надеждам. Эти зрители (они же участники интерактивного представления) делились на три категории.

Первые — журналисты, их было не меньше сотни плюс ведущие разнообразных блогов. Федеральные каналы подвергались неприкрытой обструкции, разговаривать с ними никто не рвался. Лично я с особым наслаждением бортанул представителей канала «Мэш», которые во время прошлогоднего отравления непонятно чем врали на меня как на мёртвого, что было явно преждевременно. В зал суда пускали по списочку, механизмы попадания в него были неясны.

Вторые — актёры, режиссёры, музыканты, работающие с Серебренниковым и просто сочувствующие, в том числе студенты театральных вузов. Им было профессионально положено тут находиться. Некоторых пустили в зал, откуда можно было наблюдать за процессом, но большинство осталось у входа в суд.

И третьи, которые, пожалуй, внушали наибольший оптимизм. Это были зрители «Гоголь-центра» и тусующаяся там молодёжь. Они опознавались по разноцветным волосам и манерам, изобличающим то ли хипстеров, то ли трикстеров, то ли хамстеров. Серебренников сделал главное — собрал вокруг своего театра несколько тысяч человек, которые, может, мало понимают в режиссуре, но чувствуют себя здесь дома. С этой прослойки начинается всякий поворот в искусстве. И поскольку этих разноволосых персонажей вовсе уж не пустили в суд, они как бы осаждали огромное здание на Каланчёвской, 43а.

Было полное ощущение тихой и даже доброжелательной осады. Так обычно ведёт себя будущее, которое заявляет о себе не нагло, даже не эпатажно, — а просто оно сидит вокруг, и ты уже понимаешь, что вся эта сумрачная трагикомедия с элементами фарса поставлена исключительно для них, что имеет значение только их реакция.

Вели они себя примерно так, как на обычных представлениях в «Гоголь-центре» перед началом спектакля: человек десять под ритмичные барабаны танцевали на газоне, и это было похоже на биомеханику. Кто-то для кучки студентов читал популярную лекцию о том, почему именно Серебренников — и как это связано с его эстетикой. Кто-то разносил для всех желающих бесплатную воду и домашнюю еду. В этих людях не было никакой злобы, даже раздражения. Они смотрели спектакль, который поставил для них Серебренников, в той самой своей эстетике. Задача режиссёра — не столько в том, чтобы изобрести свой особенный театр, сколько в том, чтобы проявлять театр уже существующий, театр эпохи.

Полиция, которая вела себя с вежливым пофигизмом и скорей машинально кричала каждые пять минут: «Граждане, очистите тротуар!» — была в этом спектакле не более чем статистами и, кажется, отлично понимала свою роль. Периодически, в лучших театральных традициях, все принимались аплодировать — без всякой связи с происходящим в суде, просто чтобы там было слышно. Очевидно, так поддерживали Серебренникова, но со стороны это выглядело как одобрение чрезвычайно наглядной пьесе.

Перерыв, то есть антракт, был объявлен в четыре часа. Все ломанулись, как положено, в буфет, то есть в ближайшую чайхану. После антракта жара дошла до тридцати с лишним, всех разморило, публика всё чаще поглядывала в смартфоны, в которых читала трансляцию, — и наконец по толпе прошелестело долгожданное, унизительное, спасительное «условно». Встречено оно было, понятно, аплодисментами, как всякий сильный театральный ход, и ощущение было примерно такое же, как от лучших спектаклей Серебренникова: смесь благодарности и ненависти. Ведь если бы Серебренников не раздражал, он не был бы художником. И какая там разница, чем он конкретно провинился. Господь не заморачивается мотивировками, как и положено драматургу. Они в подтексте. В пьесе главное — сценичность.

Так завершился самый долгий спектакль, поставленный Серебренниковым — в этот раз уж точно за государственные деньги, поскольку суд не спонсируется меценатами. Или всё-таки спонсируется? Публики было, по моим ощущениям, около тысячи, но она всё время приходила и уходила, как и положено в представлениях на открытом воздухе. Так что, может, и больше. Театральных критиков тоже было до фига. Судя по твитам, в основном они остались довольны. Короче, жанр обещает быть востребованным. Думаю, мы увидим ещё много подобных представлений. Жанр эпохи — судебная драма. В финале, как и положено, рухнет театр, погребая под собою всех, кто решил досмотреть.
berlin

Никита Юрченко // «LIFE», 11 июня 2020 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©


На рюмку хватит. Сколько зарабатывают Ефремов и поддержавшие его коллеги

После резонансного ДТП с Михаилом Ефремовым Лайф решил выяснить, сколько зарабатывает театральная элита и почему «своих» не бросают.

Collapse )

Старый друг и товарищ Михаила Ефремова — автор стихов проекта «Гражданин поэт» — тоже большой любитель выпить, активный противник «кровавого путинского режима», любитель Гитлера и Власова, либеральный писатель Дмитрий Быков. Поступок Ефремова оценил расплывчато, сообщив, что произошла трагедия. Впрочем, такая активная гражданская позиция не мешает Дмитрию Львовичу зарабатывать в государственных театрах. Так, в 2012 году Московский театр Олега Табакова заплатил Быкову 438 240 рублей, а в 2018 году мастерская Петра Фоменко заплатила 25 тысяч рублей. Всё это, разумеется, помимо иного заработка.

Collapse )


«Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков в Мастерской Петра Фоменко // 2016-2018 гг.



Лекция Дмитрия Быкова: «Театр А.С.Пушкина»
// Москва, Мастерская Петра Фоменко, новая сцена, 20 ноября 2016 года





Блумсдэй с Дмитрием Быковым
// Москва, Мастерская Петра Фоменко, старая сцена, 16 июня 2017 года





Поэтический вечер Дмитрия Быкова
// Москва, Мастерская Петра Фоменко, старая сцена, серый зал, 15 июля 2017 года





Дмитрий Быков: «Моноспектакль — читка в лицах» (новый перевод «Мизантропа» Мольера)
// Москва, Мастерская Петра Фоменко, новая сцена, малый зал, 2 декабря 2018 года
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // «РБК», 31 марта 2020 года

Умер драматург и автор сценария «Покровских Ворот» Леонид Зорин

<...>

«Зорин был выдающийся прозаик. Во всяком случае, его повесть «Алексей» и пьеса «Пропавший сюжет» — это, я думаю, самые пронзительные и трагические истории любви. Он был выдающимся мастером: так строить диалог, как Зорин, мало кто умел. И уже сравнительно поздние его пьесы лишний раз напоминали, что ремесло его не слабеет. Он оставался во всеоружии своего мастерства. И каждая его повесть — а он публиковал в «Знамени» по две повести в год уже после 90 лет — подтверждала, что манера его, его ритмическая проза, его удивительное обаяние, все оставалось», — сказал РБК писатель Дмитрий Быков.


Беседа Дмитрия Быкова с Леонидом Зориным
Леонид Зорин: «Время интересное, хотя его мало»
// «Вечерний клуб», 26 октября 2004 года
berlin

Дмитрий Быков // «Дилетант», №4, апрель 2020 года

«В каждом заборе должна быть дырка» ©

Bertolt BrechtБертольт Брехт

1

Не жизнь (1898–1956), а непрерывное бегство — с тех самых пор, как в выпускном сочинении на тему «Dulce et decorum est pro patria mori» (Гораций, «Красна и сладка смерть за отечество», Оды, III-2) написал, что нет, не красна и не сладка, а всё это одна агитация.

«Утверждение, что умирать за отечество якобы сладко и почётно, можно рассматривать только как форму целеустремлённой пропаганды. Расставаться с жизнью всегда тяжело как в постели, так и на поле боя, а тем более, конечно, для молодых людей в расцвете лет. Только пустоголовые болваны могут быть настолько тщеславны, чтобы говорить о том, будто легко проскочить в эти тёмные ворота, да и то лишь пока они уверены, что их последний час ещё далёк».

Это очень неплохо и для 1916 года, и для восемнадцатилетнего гимназиста, ещё два года назад убеждённого, как большая часть молодых европейцев, что война необходима и благодетельна.

И с тех пор — так уж сложился XX век, который в России, например, так и не кончился, — Брехт всю жизнь менял страны, гражданства, любовниц и стилистику, бегал, как ртуть, и умер поэтому так рано, от инфаркта, которого не заметил. Вот перечень перемещений, в который превратилась его биография: 1917 год — поступление в Мюнхенский университет, где он изучал, по собственному признанию, не медицину, а игру на гитаре. С медицинского перешёл на философский факультет. С 1923 года — в чёрных списках гитлеровцев. С 1924 года — в Берлине, где становится известен как поэт, пишет драмы и зонг-оперу. В 1933 году, на следующий день после поджога Рейхстага, покидает Германию, едет сначала в Вену, потом в Цюрих, через два месяца — в Данию, где поселяется с семьёй в рыбацкой хижине, а рабочий кабинет устраивает в сарае. Вида на жительство ему больше не дают, и в 1939 году он переселяется в Стокгольм. Американскую визу не дают, вид на жительство не продлевают. Он едет в Финляндию, где пишет «Карьеру Артуро Уи» и саркастические стихи:

«Мы теперь беженцы в Финляндии. Моя маленькая дочь приходит вечерами домой в слезах, с ней никто не играет. Она немка и принадлежит народу-разбойнику. Когда я в спорах повышаю голос, меня призывают к порядку. Здесь не любят громких слов в устах человека, принадлежащего народу-разбойнику. Когда я напоминаю моей маленькой дочери, что немцы — разбойники, она радуется, что их не любят, и мы смеёмся вместе».

Он поехал бы в СССР, но там начинают бесследно исчезать немецкие эмигранты-коммунисты, арестован по ложному обвинению его друг Сергей Третьяков — они переводили друг друга и говорили о новом театре; великий Мейерхольд пропал, его театр закрыт, жена убита. В страну победившего социализма Брехт вынужденно перебирается только в мае 1941 года — Финляндия в союзе с немцами. Он получил американскую визу, но попасть в Штаты может только через Дальний Восток — и, проехав через всю страну буквально накануне войны, успевает в июне отплыть в Лос-Анджелес. В Голливуде он никому не нужен, пьесы не ставятся. Фейхтвангер отдаёт ему часть денег за совместный проект (они писали пьесу, Фейхтвангер сделал из неё роман «Симона»). Ценит его один Чаплин, но помочь ничем не может.

Назад в Германию он после войны не рвался — примерно по тем же мотивам, по каким отказывался вот так сразу вернуться Томас Манн, тоже теперь американец — но, в отличие от Брехта, нобелиат и человек востребованный:

«Разве можно сбросить со счетов эти двенадцать лет и их результаты или сделать вид, что их вообще не было? Достаточно тяжким, достаточно ошеломляющим ударом была в тридцать третьем году утрата привычного уклада жизни, дома, страны, книг, памятных мест и имущества, сопровождавшаяся постыдной кампанией отлучений и отречений на родине. Я никогда не забуду той безграмотной и злобной шумихи в печати и на радио, той травли, после которой я только и понял по-настоящему, что обратный путь мне отрезан. Достаточно тяжело было и дальнейшее — скитания из одной страны в другую, хлопоты с паспортами, жизнь на чемоданах, когда отовсюду слышались позорнейшие истории, ежедневно поступавшие из погибшей, одичавшей, уже совершенно чужой страны. Всего этого не изведал никто из вас, присягнувших на верность «осенённому благодатью вождю» (вот она, пьяная образованность, — ужасно, ужасно!) и подвизавшихся под началом Геббельса на ниве культуры. Что всё сложилось так, как сложилось, — дело не моих рук. Вот уж нет! Это следствие характера и судьбы немецкого народа — народа достаточно замечательного, достаточно трагически интересного, чтобы по его милости многое вытерпеть, многое снести. Но уж с результатами тоже нужно считаться, и нельзя сводить дело к банальному: «Вернись, я всё прощу!» Прямо скажу, я не вижу причины отказываться от выгод моего странного жребия, после того как испил до дна чашу его невыгод».

Но Манну по крайней мере не грозил маккартизм. А Брехта догнали в Штатах те же силы, которые преследовали его на «старом континенте», только под новой маской. Сын его, как и дети Манна, предпочёл остаться в США, а Брехт переехал в Париж, оттуда — в Цюрих и только в 1948-м — в Восточный Берлин, где ему предложили наконец свой театр. О том, почему он выбрал Восточный Берлин, где появилась возможность работать, он высказался с обычной своей определённостью: «В городе А. меня пригласили к столу, но в городе Б. позвали на кухню». Здесь он бедствовал от цензуры, от упрёков в формализме и декадансе, разоблачение нацизма тоже не приветствовалось — надо было сосредоточиться на славном будущем, а не на, так сказать, сложном прошлом. Куда охотней его ставили в ФРГ. В пятидесятые Восточная Европа взволновалась — случились берлинские события 1953 года (забастовки, манифестации). До венгерских масштабов (1956) не дошло, но манифестанты фактически осадили ЦК Социалистической единой партии Германии. Брехт увидел в этих волнениях рецидив фашизма, ностальгию по нему — и взял сторону коммунистов; наладить отношения с коммунистами это не помогло, а вот в ФРГ и Австрии ему объявили бойкот и ставить перестали. Уже после смерти Сталина Брехт получил Сталинскую (впоследствии Ленинскую) премию «за укрепление мира между народами», но получить её предпочёл в швейцарских франках. На торжественное награждение прилетел в Москву, нашёл советский театр отброшенным на 50 лет назад, встретился с несколькими старыми друзьями, вышедшими из лагерей благодаря Хрущёву, и окончательно разочаровался в СССР. Умер на прогонах «Кавказского мелового круга» перед лондонскими гастролями. В завещании запретил торжественные похороны. В здании его театра «Берлинер ансамбль» Эрнст Буш спел его песни под аккомпанемент рояля Ганса Эйслера, игравшего за кулисами.

Наиболее известны во всём мире пьесы Брехта «Трёхгрошовая опера», «Добрый человек из Сычуани», «Барабаны в ночи», «Карьера Артуро Уи, которой могло не быть», «Мамаша Кураж и её дети», «Кавказский меловой круг», «Турандот, или Конгресс обелителей» — всего больше 30. Он автор нескольких книг стихов и песен, писал рассказы и скетчи. Жён и любовниц было у него множество, и большинство спутниц он привлекал к литературной работе либо театральным проектам; полноправными его соавторами были любовница-переводчица Элизабет Гауптман, жена-актриса Елена Вайгель, музыкантша и стенографистка Маргарет Штеффин, актриса Рут Берлау, актриса Кэт Райхель, младше Брехта вдвое... Это неутомимое любострастие в сочетании со столь же неутомимым сочинительством и театральным строительством заставляет вспоминать Мольера, они и прожили примерно поровну, и если Брехт со своим гаремом, собственным театром и смертью на прогоне на кого-то похож, то именно на этого реформатора европейской комедии, заклеймившего всякого рода тартюфство; но у Мольера был Луи Каторз, сиречь XIV, с его 72-летним правлением, «король-солнце», при котором можно было игнорировать даже кабалу святош. У Брехта не было и не могло быть покровителя, XX век не предполагал такой ниши, — Булгаков искренне полагал, что сможет быть Мольером при Сталине, но жестоко обманулся. Брехт подобных иллюзий не имел. Мольер XX века переезжал в среднем раз в три года и нигде не обрёл родины. В отрицании всякого рода тоталитаризма, в развенчании всех патриотических культов и всех казённых добродетелей он зашёл, пожалуй, дальше всех современников.

Collapse )


ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА | подшивка журнала в формате PDF
berlin

Перевод Дмитрия Быкова...




Лысьвенский театр драмы имени А.А. Савина

автор: Yasmina Reza, «Le Dieu du carnage»
перевод: Дмитрий Быков
режиссёр-постановщик: Андрей Шляпин (г. Москва)
ассистент режиссёра: Елизавета Кожина
художник-постановщик: Ольга Вологина
действующие лица и исполнители: Кирилл Имеров, Александра Кожевникова, Михаил Тихомиров, Варвара Утробина

Премьера состоялась 17 апреля 2015 года







Тюменский драматический театр

автор: Yasmina Reza, «Le Dieu du carnage»
перевод: Дмитрий Быков

Спектакль – Лауреат XXIX Международного театрального фестиваля-конкурса «Липецкие театральные встречи – 2013».

СОЗДАТЕЛИ СПЕКТАКЛЯ:
Режиссер-постановщик – лауреат Государственной премии РФ Александр Баргман
Сценография и костюмы – Анвар Гумаров
Музыкальное оформление – Юрий Лейкин, Александр Баргман
Художник по свету – Татьяна Бершауэр
Помощник режиссера – Вера Сокурова

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА И ИСПОЛНИТЕЛИ:
Вероника Валлон – Жанна Сырникова
Мишель Валлон – Константин Антипин
Аннет Рей – Ольга Игонина
Ален Рей – Александр Тихонов
Хомяк обыкновенный – Сергей Осинцев