Category: экономика

Category was added automatically. Read all entries about "экономика".

berlin

Андрей Кончаловский // "Instagram", 22 января 2020 года




* * *

Я много хожу пешком, и когда хожу, почти всегда что-то слушаю.

Моя подписчица Елена Митянина (@elenamitianina13) задала в комментарии вопрос, что именно я слушаю на прогулках.

В основном это лекции по политике, экономике и культуре. Например, изумительные лекции Дмитрий Львович Быков по литературе. Я слушаю Андрей Девятов, Николая Николаевича Платошкина, замечательного историка Андрея Фурсова, слушаю экономиста Михаила Хазина. То есть, если я хочу получить ответ на вопрос о сегодняшней ситуации, то слушаю людей, которые мне открывают некоторые подробности пространств, в которых я не специалист.
berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Михаилом Касьяновым // «Комок», 26 июня 200 года

Человек, от которого есть прок

Михаил Касьянов — новый премьер-министр России. Восьмой по счету. Тут уж не знаешь, поздравлять или соболезновать. Тем более что на лице Касьянова, в меру улыбчивом, в меру серьёзном, никаких особенных чувств не отражается. Речи его нейтральны, меры осторожны, компромат минимален, ухватиться особенно не за что. Насколько легче было во времена харизматических лидеров! То есть стране, конечно, было тяжелей. Но журналисту…

Тем не менее про Касьянова точно известны две вещи. Одна — что осенью 1998 года он спас Россию от полного банкротства, добившись реструктуризации внутреннего долга. Не все знали, что это такое. Но что Касьянов спас страну от испуганных и злых кредиторов — это факт.

И второе: определённая часть изданий очень старается приклеить ему ярлык «Миша — два процента». Якобы он знал, по каким долгам государство собирается платить, и подторговывал этой информацией.

Правда, после того как ОРТ показало юношеские фотографии Касьянова, информации как будто прибыло. Девочками в школьные годы не интересовался. В армии служил в так называемой комендантской роте, роте почётного караула при комендатуре Москвы. Женат единственным браком, жена училась в той же школе классом старше.


— Я так понимаю, что про экономику вам интересней говорить, чем про свою личную жизнь. Чувствуется больший жар…

— Ну, это вполне объяснимо. Моя личная жизнь в отличие от российской экономики была, слава Богу, бедна экстренными ситуациями и лишена подлинного драматизма. Российская же экономика в последние годы являла собою грандиозную драму с неожиданными поворотами, со всякими чудесными спасениями — в общем, я и понимаю в ней, должно быть, больше, чем в том, что называется повседневной человеческой жизнью.

— Знаете, меня тоже экономика как-то больше волнует, чем жизнь. Мне вот очень интересно, например, будет ещё один кризис или нет? В смысле — есть ли сейчас рост или начинается спад?

— Рост есть. Он неустойчив. От кризисов мы по-прежнему не гарантированы в силу тех же причин, которые к этому кризису привели два года назад. Тут мало что изменилось, я не собираюсь вам врать и успокаивать. Нет радикальных изменений в структуре промышленности. Тарифы не отвечают сегодняшним реальностям, прежде всего тарифы на нефть, газ, энергию. Всем этим надо заниматься, и в документе, который журналисты уже прозвали «программой Грефа», всё это подробно расписано.

— Насколько я знаю, и вы к ней руку приложили? По крайней мере, в части конкретных цифр экономического роста на ближайшие пять лет?

— Да, там идёт речь о пяти-шести процентах в год. Возможны и семь-восемь при благоприятных обстоятельствах.

— Что делать-то для этого надо, Михаил Михайлович? Я ведь полный дилетант в экономике…

— Да, я вижу.

— Но у нас и три четверти населения — такие дилетанты. Объясните хоть, что вы планируете делать.

— Да, я буду объяснять, меня не надо уговаривать. Не хочу быть закрытым премьером, не хочу загадок, то есть в свою личную жизнь я, понятно, пускать не рвусь, оставьте мне хоть что-то моё, но в экономике и в работе правительства всё будет прозрачно, слово даю. Значит, первое: что у нас происходило прежде? Отсутствовали жёсткие правовые нормы урегулирования собственности. Кредитор давал деньги предприятию, но не был уверен совершенно, что они к нему вернутся. То есть не было даже гарантии, что в случае неуплаты он разберётся по суду и возьмёт у заёмщика имущество, которое у этого заёмщика есть. Отсюда возникла идея контроля над заёмщиками, то есть появлялись сращения промышленного и банковского бизнеса — так называемые олигархические группы. А чтобы просто банк кредитовал предприятие, у нас этого и до сих пор почти нет, мало кто решается. Притом что деньги в стране есть, много денег, и главная задача будет направить их в промышленность. Значит, будем создавать правовые гарантии для кредиторов.

Дальше: сейчас уже очевидно на основе тенденций прошлого года и первого квартала этого, что несколько отраслей хорошо воспользовались эффектом девальвации и импортозамещения. То есть повысилась конкурентоспособность в связи с отсутствием импорта, да к тому же российская продукция стала и лучше, и дешевле. В сфере народного потребления она даже вытеснила импорт, текстильной промышленности, например. Есть несколько отраслей с превосходными показателями по росту: прежде всего нефтепереработка и химия, потом лесная и деревообрабатывающая промышленность. У этих показатель роста больше двадцати процентов в год. Затем пищевая, тут рост ещё больше, порядка двадцати пяти. И лёгкая. Но возникает другая проблема: допустим, мы достигли некоторого уровня макроэкономической стабилизации. Начинает укрепляться рубль, не в номинальном выражении, но в реальном он точно укрепляется. И в результате наш промышленный рост такой парадокс может свести к нулю в течение трёх-четырёх месяцев, потому что опять начнётся массовый импорт в Россию — и предприятия наши зачахнут. Дешевле будет купить, чем произвести. Так что, укрепляя национальную валюту, важно не перейти некоторой черты. Иначе все деньги, которые люди получают в результате своевременной выплаты пенсии и зарплат, опять пойдут на покупку импорта.

Третье: налоги. У нас сейчас очень приличная собираемость. 75 процентов от начислений. Подчёркиваю: это ОЧЕНЬ хорошо. Потому что в мире этот уровень по разным видам налогов колеблется от 50 до 90 и, в общем, остаётся на уровне 80. Сейчас вносится в Госдуму большой пакет предложений по Налоговому кодексу. Прежде всего будут снижаться самые примитивные налоги. Мы думаем сводить на нет унизительный, мучительный налог с оборота, который фактически стимулирует предприятие к тому, чтобы занижать собственную прибыль. Общее налоговое бремя мы предполагаем сократить с 42 до 35 процентов. Резко будет снижен налог с зарплаты. Потому что нехорошо это, когда люди получают зарплату в конвертике.

Collapse )
berlin

Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 19 октября 2001 года

Ода ужасному концу

31 декабря истекает срок действия Закона Российской Федерации «О государственной поддержке СМИ и книгоиздания в России». Отмена существующих льгот, прежде всего — введение полной 20-процентной ставки НДС, повлечёт за собой катастрофические последствия для многих газет, журналов и книжных издательств.

Тут вся пресса всполошилась: у нас отнимают льготы! У нас их в принципе и так было немного: раньше хоть власть внимание обращала, а теперь что мы есть, что нас нет — ей окончательно всё равно. Последний раз руководство страны уделяло должное внимание одной теле-компании НТВ, после чего телекомпаний НТВ стало две, и непонятно, какая хуже. Теперь у нас собираются отнять налоговые и арендные послабления. То есть заставить газеты платить полную стоимость за аренду их помещений, а также НДС целиком.

Находятся недальновидные люди, которые по этому поводу беспокоятся. Я даже прочёл в «Литературке», что из-за этого грандиозного мероприятия у нас закроется половина газет. Ну и слава Богу! Жалко, что не все. У меня вообще есть один фундаментальный мировоззренческий принцип, выработанный тридцатью тремя годами жизни в России: если государство не хочет меня — пусть учится обходиться без меня. Значит, ему так лучше. Я ему навязываться не буду. «Довольно! Прославим отказ от муторной, мусорной тяжбы, похерить которую раз почётней, чем выиграть дважды».

Вообще всякая истинно христианская мораль, как мне кажется, начинается с того момента, когда человек перестаёт трепетать и выживать и плюёт в лицо своим мучителям, ставящим ему новые и новые условия. А теперь пройдись гусиным шагом. А теперь раком. А теперь на четвереньках. И тогда мы, может быть, тебя помилуем.

Нет уж, хватит, покуражились. Стреляйте.

Жизнь всякого сознательного, то есть сколько-нибудь рефлексирующего существа состоит из двух неравных частей. Сначала цепляешься за каждую милость, за выгоду, за жизнь, наконец… Потом понимаешь: хватит ползать на брюхе. Делайте, что хотите,— мне достоинство дороже. Об этом очень хорошо написано у великой Туве Янссон в рассказе про Филифьонку, ожидающую катастрофы. Филифьонка — это существо такое, типа муми-троллей, но гораздо глупее. Второстепенный персонаж муми-саги. И вот, стало быть, эта Филифьонка пуще всего на свете боится катастрофы, но под конец вот страх и унизительная зависимость доводят её до того, что страх у неё переходит в здоровую злость. И когда буря разрушает её жилище, она испытывает большое облегчение. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца: по крайней мере просматривается какое-то начало…

Я не хотел бы, чтобы буря рушила моё жилище. В конце концов, оно моё собственное и приобретено без всяких льгот. Но если буря в очередной раз лишит меня работы, газеты, аудитории и пр., я, конечно, буду не особенно доволен, но горько плакать тоже не собираюсь. Буря на то и буря, чтобы не иметь представлений о морали, иерархии, субординации… Если этому государству не нужна пресса, то и Бог с ним, с таким государством. Не хочу ходить у него в должниках.

Пока ещё граждане нуждаются в печатной продукции. Каждое утро в метро продаётся несколько миллионов экземпляров печатных изданий — это в одной Москве. И если у нас не будет возможности выходить к нашему читателю, наш читатель найдёт способ с нами связаться. На гектографе будем размножаться, на площадях ораторствовать — лишь бы не зависеть от родной власти и ничем не быть ей обязанными. Я не хочу льгот от своей страны. Не хочу, потому что она может в любой момент потребовать их назад. А меня не устраивает такая благотворительность.

Я — журналист, и у меня есть основания думать, что я нужен моей аудитории. Она не слишком велика и довольно специфична, однако она существует. Нам есть о чём поговорить. Если я не нужен государству, это проблемы государства. Ни о чём просить его я не буду. Я никогда не понимал деятелей культуры, взывающих о государственной поддержке. Если государство само не понимает, что сложные и тонкие вещи нуждаются в поддержке, что рынок не может управлять культурой,— государство виновато само. Очень скоро в нём станет невозможно жить. Всё станет безнадёжно второсортным. И тогда кто-нибудь что-нибудь поймёт — сам, без наших просьб.

Выживание унизительно. Государство делало всё, чтобы осложнить мою работу, и никогда ни в чём не облегчало её. Может быть, это и оптимальная ситуация для пишущего человека. Сейчас оно хочет отобрать у меня последние льготы — и пускай себе. Не заплачем. На заборах будем писать, а не попросим милостыни у людей, для которых существуют только материальные ценности и только государственные журналисты.

Пусть отбирают всё, что дали. Чтобы мы уже ничего и никогда не были им должны.

А потом пусть пеняют на себя.
berlin

Дмитрий Быков (комментарий) // "Коммерсантъ FM", 13 января 2019 года

В «девятке» разглядели яйца судьбы

Чем вызваны шутки по поводу новой упаковки продукта.

В соцсетях растиражировали фото упаковок с девятью яйцами, что привело к настоящей панике в рунете и к большому количеству шуток. Многие решили, что таким образом, с помощью новой коробки, производитель пытается нивелировать грядущий рост цен, который, в свою очередь, связан с повышением НДС. Кто-то из пользователей увидел в этом хитрый маркетинговый ход. Правда, яйца по девять штук продаются в магазинах уже почти год. Но раньше на них внимания никто не обращал. Почему новая упаковка стала трендом именно сейчас? Об этом — Мария Погребняк и Иван Корякин.


аудио (.mp3)

Collapse )

Почему же объектом для шуток стало именно куриное яйцо? По мнению писателя Дмитрия Быкова, оно имеет много значений в повседневности и культуре, поэтому и иронизировать на «яичную тему» очень легко: «Яйцо — это очень универсальный символ. Это и символ мужественности, и символ души в христианской мифологии, и символ некоей драгоценности, как золотое яичко, как хранилище кощеевой смерти. Это очень удобная для шуток мишень, ведь погибель Кощея, например, хранилась, согласно фольклору, в десятом яйце».

Collapse )

текст: Иван Корякин
berlin

Дмитрий Быков // «Собеседник», №32, 22-28 августа 2018 года

рубрика «Приговор от Быкова»

Хреновости

Август в России — традиционно время плохих новостей.

То путч, то дефолт, юбилей которого мы отмечаем, то техногенные, то социальные катастрофы — но у всего этого есть один плюс: это были новости. Это были события — иногда катастрофические, а иногда даже радостные, как всенародная победа над путчем. И хотя с годами выяснялись детали, которые компрометировали эту победу и делали ее не столь чистой — народу-то было важно, что он не дал загнать себя в стойло.

Да, это были новости, а сегодня Россия живет без новостей, и кому-то, наверное, кажется, что так оно и лучше, стабильнее. Кому-то — но не всем: большинство понимают, что это имитация жизни и кончится она таким бенцем, по сравнению с которым дефолт покажется праздником. Наши сегодняшние новости: Путин станцевал с главой МИД Австрии, представительницей евронационалистов (по крайней мере, формально). На Украине после парада «Бук» въехал в здание. За взятки задержаны представители руководства корпорации «Энергия». Рубль немного отыграл позавчерашнее резкое падение. Сенсация: Сергей Доренко грубо поругался с Владимиром Соловьевым в твиттере (упоминается слово «сперма», всю перепалку цитировать не буду. Приятно, что Доренко пока еще может поставить в тупик даже Соловьева…).

Все это — приметы вовсе не стабилизации, а вырождения. Август 1991, 1998 и даже 2000 года был хоть как-то окрашен, напоминает хоть о какой-то конкретике; август-2018 несет ощущение едва удерживаемой магмы, которая вот-вот готова хлынуть. Отдельные комментаторы — эти уж явно нанятые, стиль опознается — спешат отозваться на домашний арест двух участниц «Нового величия»: ничего, пусть бы сидели, хотели устроить нам тут хаос на просторах Родины… Да чего устраивать, он давно уже сам устроился. Хаос определяется качеством новостей: если главные из них — посадки, обыски и перепалки плюс перемещения первого лица и волатильность валюты — это говорит не о стабильности, а о затяжном падении без признаков подъема. Владимир Путин, кстати, уже посетовал на дефицит позитива в сетях. Так ведь это потому, что сети, в отличие от медиа, кое-как еще отражают действительность!

Так что август в этом году не стабильный — он один из самых грозовых. И как любил повторять только что умерший прекрасный прозаик и историк Владимир Шаров, чей уход тоже не заметили федеральные медиа, — история делается не во время громких событий, а во время подозрительных, предгрозовых затиший.
berlin

Евгений Майбурд // «Семь искусств», 18 июля 2018 года

«Если уж говорить о Дмитрии Львовиче Быкове» ©

ВЕЛИКИЙ ГЭТСБИ и маленький Быков

Продолжается сериал Моя Быковиана. Серия 3.

Ранее вышли:

Серия 1. С Пушкиным на дружеской ноге: https://ru-bykov.livejournal.com/3334239.html
Серия 2. Хода нет – ходи с бубей: https://ru-bykov.livejournal.com/3366160.html


продолжение, начало здесь

Мастерский гротеск Скотта Фицджеральда.

Мы уже видели, что Быков любит сводить и сопоставлять вещи, не имеющие ничего общего. Так, он сопоставлял Германна с Расколькниковым из-за внешнего сходства поступков: якобы оба убили старуху из-за денег. Хотя Германн не убивал, а Раскольников убил, но не из-за денег — это мелочи, верно?.. (См. мою Серию 2)

Новый пример: сопоставление Фицджеральда с Хемингуэем. Совершенно несхожие человеческие типы. Абсолютно различные творческие индивидуальности. Почему именно Хем? Почему, скажем, не Дос Пассос? Или не Фолкнер? Потому только, что эти оба были в Париже в одно время. И еще потому, что есть возможность припомнить рассказанный Хемингуэем случай, связанный с Фицджеральдом. Хем, сдержанный всегда и во всем, рассказывает это со скрытым сочувствием к Скотту, которого жена (отпетая стерва, уже тогда, видимо, с мозгами набекрень) садистски изводила, зная насколько мужики чувствительны к таким моментам. Для чего вообще пересказывать этот анекдот в лекции о романе, как вы думаете? А вот для чего: «Все мы запомнили, что у Фицджеральда короткий член». По интонации видно, с какой гаденькой улыбочкой это говорится. А ведь только что сам пересказал свидетельство Хема, что там все было нормально... И кто это «все мы», которые «запомнили» то, чего не было?

Наш герой вроде Ноздрева — врет как дышит. У Хема в тексте говорится только об особенности «телосложения». И хотя по контексту примерно понятно, о чем речь (Скотт не очень поверил Хему, и тот повел его в Лувр для сравнения), справедливость требует отметить: в тексте нет слова «член». Вообще нет такого слова. И про длину тоже не говорится. А Быков запомнил член, да вдобавок еще короткий... Симптоматическая оговорка по Фрейду?..

Там у него еще много разного, вроде зависти Хема (опять «зависть») и преклонения Скотта перед ним. Мол Скотт «считал, что он круче, что он лучше», и Хем «играл в эту игру», хотя знал... Стоп, в какую игру играл — что он «круче»? Это возможно (теоретически). Но играть в игру, что ты «лучше» — это как? Это называется небольшая натяжка, незаметная подмена смыслов, подобная незаметной подмене карты у этих... ладно, замнем.

...Да нет, как это так — замять шулерство, если через минуту Хем уже превращается в «демона» для Скотта...

Collapse )

«Вот, собственно, и всё, что я хотел(а) сказать о Дмитрии Львовиче» ©
berlin

Дмитрий Быков // "Столица", №26(188), июнь 1994 года

Staatsbibliothek zu Berlin | Preußischer Kulturbesitz

акцент

Русский контраст

Русский путь реформ всегда отпугивал масштабностью затеваемого. Надо провести конверсию, позакрывать заводы, поменять правительство, а внешние условия жизни — как-нибудь потом.

Те, кто уцелел в России со времен дорыночной экономики, несомненно помнят хрестоматийный анекдот о трех противоречиях социализма. Стилизованный под учебник политэка, анекдот и впрямь отличался почти научной точностью. Противоречие первое: в магазинах ничего нет, но у всех все есть. Второе: у всех все есть, но все недовольны. И третье: все недовольны, но все голосуют «за».

Не успевая позавтракать дома, я обычно покупаю себе около метро ба-альшую сардельку. Прекрасную, надо сказать, сардель, какую в прежние времена днем с огнем не достать (и даже в предпрежние она была уже легендой). Эту сардель продают напротив Большого театра, а около киоска живет бомж. Это его пост. Не знаю, зачем его там прикармливают и даже подпаивают: то ли он сторожит киоск по ночам, то ли отпугивает нежелательных посетителей, — короче, он там всегда.

И вот я стою с сарделькой, она вкусная, напротив стоит бомж, он грязный. У него опухшее лицо. Он смотрит на меня без классовой ненависти — это бы еще полбеды, — а с тем страшным безразличием, которое отбивает последний мой аппетит. Вот мы и стоим друг напротив друга. Страна контрастов.

Между прочим, тут у каждого киоска свой прикормленный нищий. И сияние многоцветных ликеров хронически соседствует со зрелищем неумолимой нищеты. Как есть под этим взглядом — я не знаю; весьма сомнительным утешением служит тот факт, что в условиях первоначального накопления мы можем практически мгновенно уравняться, а то и поменяться местами.

Страной контрастов Россия становится на глазах, и никакая конвергенция покуда не светит. Противоречия дикого капитализма торчат на каждом шагу: витрины кричат о роскоши, нищие — об убожестве. Никто не видит советских фильмов, но количество кинофестивалей и прочих тусовок растет с неуклонностью лавины. Никто не ощущает результатов бизнесменской благотворительности, но на все подобные тусовки стабильно собирается с полсотни людей искусства, все кушают и тут же отрабатывают скушанное песенкой про налетчицкую любовь.

Все чаще слышу сетования: ничего-то нам рынок не дал, кроме убого-провинциальной киосковой роскоши и бесконечных фестивалей, не популяризирующих отечественное искусство, а только пропивающих его. Увы, все точно: страна в хаосе, ничего нет, а шоумены публично чавкают и даже такта отойти с бутербродом в угол у них недостает. И тем не менее экономическая яма, в которую свалилась страна, — еще не повод ненавидеть эти киоски и эти фестивали. Речь сейчас не о том — просто страна стремительно обретает все внешние приметы капитализма при полной пробуксовке во внутренних, главных переменах. И это ни для кого не секрет: комсомолец напялил смокинг, барыга залез в ларек, вор в законе купил себе фестиваль. Ни комсомолец, ни барыга, ни пахан краше от этого не стали.

И странная мысль меня тревожит: все это я уже слыхал. Погодите-ка... Ну как же! Сидим всю жизнь в дерьме и читаем Достоевского! Россия и тогда уже была страной контрастов, друзья мои. Только был этот контраст несколько иной природы. Однако возмущал, ибо в интеллигенции всегда жила подспудная мечта о равенстве. Идея уравниловки пустила здесь наиболее глубокие корни. Лучше, выходит, сидеть в дерьме и НЕ читать Достоевского. Контраста не будет.

Что, в общем, отчасти и осуществилось: сидим в дерьме, но читаем Чейза.

Конечно, оно бы куда лучше, чтобы и фестивали тусовочные существовали, и фильмы смотрела вся страна. Да только не бывает этого: советскими картинами были забиты все кинотеатры, а дарован нам был на всех Московский кинофестиваль с преобладанием фильмов дружественных Азии и Африки. Нищета не так лезла в глаза, зато уж и водки с закуской после восьми вечера было не купить, а дети из уст в уста передавали ломтик жвачки. Не нравится мне в последнее время этот тезис: раз уж не вышло богатства на всех, пусть хоть нищета будет общая!

А не получается.

Получается, что в любом обществе от контрастов никуда не деться. Вместо трех противоречий социализма есть одно-единственное, но столь же непримиримое капиталистическое: нищета и убоговатая роскошь одинаково лезут в глаза.

Надо как-то вписывать себя в эту новую реальность — в реальность страны контрастов. Раз экономика буксует и ничто не меняется кардинально — пусть хоть киоски работают круглосуточно и мороженое «Марс» продается на каждом углу.

Наша ментальность так устроена, что мы все хотим макроперемен. Чтоб уж поворот — так полный и кругом. Между тем жизнь человека состоит из мелочей, из частностей. Когда вы попадаете на Запад, вас цепляют не экономические сводки и не доклады сенаторов, но прежде всего эти мелочи. Присутствие продуктов везде и их круглосуточная доступность, приличные дороги, обилие праздников, будь то кинофестиваль или общегородское гулянье. Вот и кажется, что стоит насытить жизнь этими частностями — и генеральные проблемы решатся сами собой! Независимо. Постепенно. Чем кричать о провале реформ, не проще ли вымыть витрины в отдельно взятом магазине? Разумеется, макроэкономических проблем это не решит; но их вообще решать необязательно. Они из тех, что сами исчезают, когда соблюдаются внешние приметы цивилизованной жизни.

Русский путь реформ всегда отпугивал именно масштабностью затеваемого. Надо провести конверсию, позакрывать заводы, поменять правительство, а внешние условия жизни — как-нибудь потом. Выясняется прямо противоположная вещь: жизнь начинается с мелочи. Появляется киоск, асфальтируется крошечный участок дороги, проводится дюжина кинофестивалей вместо двух-трех... И сам собой выправляется прокат, выстраиваются новые дома и, главное, люди начинают смотреть по-другому! Они незаметно меняются, а без этого никакие реформы не ведут ни к чему. Все начинается со взгляда и кармана частного человека. А он помаленечку меняет все остальное.
berlin

Дмитрий Быков интервьюирует Владимира Яковлева // "Новая газета", 3 сентября 2014 года

.


ВЛАДИМИР ЯКОВЛЕВ — ДМИТРИЮ БЫКОВУ: «ЕСТЬ ДВА ВАРИАНТА — ПЛОХОЙ ВЕРОЯТНЕЕ»

Будет ли существовать нынешняя Россия в 2018 году?

С Владимиром Яковлевым сейчас редко удается поговорить. Да, впрочем, он никогда не был особенно доступен: даже для сотрудников былого «Коммерсанта» встреча с ним всегда была событием. У Яковлева были три больших личных проекта — «Ъ» (самый успешный и долгоиграющий), «Сноб» и «Возраст счастья», про здоровую и активную старость. И все три оказались безупречным попаданием в десятку, и породили волны подражаний, и даже приносили деньги, которые для Яковлева, впрочем, никогда не были самоцелью.

Его отец, Егор Владимирович, был легендарным журналистом. Яковлев в каком-то смысле еще более легендарен, потому что никогда не понятно, где он и что делает. Поэтому когда вам вдруг звонит лично Яковлев и предлагает поговорить — это значит, что он придумал или понял нечто экстраординарное, и об этом надо срочно оповестить тех, кто пока недопонимает.


— Началось, как всегда у меня, с безмерной усталости и даже, пожалуй, отвращения. Скажем, когда я делал «Коммерсантъ», я безмерно устал от журналистики советского типа, болтливой, поучительной, размытой. «Сноб» был усталостью от экспертократии, от нескольких десятков экспертов, присвоивших себе право судить обо всем. В идеале, в моем замысле «Сноб» был сайтом — и журналом, где 70 процентов контента пишут читатели, реально разбирающиеся в проблеме. Не знаю, насколько это получилось, но потенциальная привлекательность проекта основана на этом. «Возраст счастья» — результат настоящего отвращения к капитуляции 50-летних: всё, жизнь кончена! Тогда как после 50 она только начата, потому что современному человеку остаются еще 30 лучших лет, когда не надо притворяться и гоняться за успехом и прокормом. Теперь я страшно устал от повторения одних и тех же разговоров, которые помню с детства. Я поймал себя на том, что они повторяются дословно — и это невыносимо.

— Что за разговоры?

— Тогда было три типа поведения, три громко декларируемые позиции. Первая: валить и только валить (возможностей было меньше, но с 1972 года открылась лазейка). Вторая: конформизм, вступать в партию, чтобы ее улучшить собою, вообще вписываться в систему, чтобы ее разрушать, — это всегда кончалось одинаково, то есть вписаться удавалось, а дальше цепь компромиссов вплоть до полного перерождения. Ну и третья платформа: теория малых дел. Мы живем в застое, глобальные перемены исключены, так давайте делать добро понемногу, в тех пределах, в каких это разрешено. Ведь при любом режиме нужны просвещение, милосердие и так далее! В кухнях моих родителей эти споры велись часами, ни к чему не приводя. И вот совсем недавно в одних гостях, в сравнительно молодой семье, я услышал все, буквально все то же самое, — и задумался о механизме этих циклических повторений.

— Володя, с идеей этих повторений я ношусь лет 15.

— Я поэтому тебе и позвонил: идея циклического российского развития владеет здешними умами не 15 лет, а почти 200. Но как-то люди не видят элементарного, они неправильно рисуют себе этот цикл — и потому не понимают, в каком месте цепочки они находятся. У меня есть то преимущество, что я могу все проследить на истории собственной семьи, которая умудрялась проходить через все переломные точки. Реальный цикл выглядит, по-моему, так: реформа — контрреформа — изоляция — переворот. Контрреформа только тогда и осуществляется, когда мы закрываемся от внешнего мира — и на этом соскальзываем в экономическую дыру.

Такая изоляция, конечно, существовала в 30-х. Период изоляции длился десятилетия, до войны. В последнем цикле — когда после реформ Хрущева наступили контрреформы 70-х — изоляция уже продлилась 5 лет, начиная с Афганистана.

Сейчас происходит то же самое, мы снова изолируем себя от мира. Изоляция — это нищета, бегство капиталов, и в конце концов верхушечный переворот: стандартный, неизменный сценарий последних 100 лет.

— И когда? И по какому сценарию?

— Сценария два: хороший и плохой. Хороший — это если консолидированная оппозиция появится сейчас, и вместо повтора истории с изоляцией уже в третий раз произойдет иное развитие событий. Плохой — если повторится сценарий предыдущих двух серий, и сначала нам придется дождаться очередного переворота, который всегда происходит в результате экономического коллапса, если не вызванного, то усиленного изоляцией.

Ирония ситуации состоит в том, что этот второй сценарий плох вообще-то для всех, поскольку коллапс, который в нем неизбежно происходит, затронет абсолютно всех без исключения.

Так ведь тоже уже было — в 17-м, когда из-за обнищания, вызванного Первой мировой, власть потерял тогдашний авторитарный режим — монархия. В 53-м, когда распался сталинский авторитарный режим в огромной степени из-за обнищания, вызванного Второй мировой войной. И в 85-м, когда обнищание произошло в результате периода холодной войны.

Сейчас этот сценарий повторяется и ничем новым он не закончится.

Хорошие новости, конечно, в том, что за коллапсом следует новый расцвет, который вновь дает шансы выйти наконец из этого заколдованного круга, по которому Россия ходит уже более 100 лет. Плохие — в том, что для этого придется пройти через экономический коллапс.

Главная ошибка российской оппозиции всегда заключалась в том, что она пыталась бороться с властью идеологически. Это приводило к идейным расколам, все вечно не могли договориться. А задача заключается в том, чтобы сменить само корпоративное устройство власти. Сейчас власть в России — это корпорация, корпоративное руководство, основной целью которого является сохранение дохода. Даже государственная власть сама по себе здесь вторична, она не самоцель, а только средство сохранения контроля за источниками дохода — продажей нефти, газа и прочего.

Прикрытием для этого служила сначала марксистская идея, потом азиатская, сталинская версия марксизма — по сути, новое советское самодержавие. А в конце нынешнего периода — сильно упрощенная русская идея, то есть национальная исключительность без всякого внутреннего содержания. Не надо демонизировать эту власть. Она может позволить себе действовать так, как действует, поскольку такие вещи, как развитие страны, культуры, даже развитие бизнеса и экономики, вообще говоря, для нее абсолютно вторичны, поскольку не являются значимыми факторами, затрагивающими основной доход — продажу сырьевых ресурсов.

Все, что так или иначе затрагивает этот основной бизнес, вызывает неадекватно мощную ответную реакцию, вне зависимости от того, является ли угроза бизнесу реальной или иллюзорной. Все, что основной бизнес не затрагивает, не имеет никакого значения, каким бы значимым это ни было с точки зрения иной логики — общегосударственной, культурной, любой.

— А что, по-твоему, нужно, чтобы выйти из этого повторяющегося цикла?

— Мне кажется, сейчас для этого шансов мало. Выход из цикла могла бы осуществить интеллектуальная, культурная, деловая элита страны. Но проблема в том, что на этапе репрессий, который является обязательной частью цикла, элита каждый раз расслаивается на тех, кто поддерживает власть ради дохода от перераспределения бюджетных, сырьевых денег, и на тех, кто становится сторонниками теории «малых дел», и оппозицию. Бесконечное выяснение взаимоотношений между этими группами отнимает столько сил и энергии, что интеллектуальная элита в целом оказывается бессильной и неспособной повлиять на реальную опасность — изоляцию от мира и наступающий экономический коллапс.

— А почему ты считаешь, что репрессии — обязательная часть цикла?

— Ну смотри, это же уже было три раза. Были репрессии конца 30-х после расцвета второй половины 20-х — это сталинские. Были брежневские репрессии 70-х после расцвета 50—60-х. Ну и современный репрессивный период после расцвета второй половины 90-х — начала 2000-х.

Мне кажется, репрессии — обязательная часть цикла потому, что речь идет о контроле за доходом от продажи государственных сырьевых запасов, и любая развитая демократия, естественно, приводит к потере этого контроля. Поэтому власть вынуждена переходить к все более жестким мерам подавления, позволяющим этот контроль сохранить. Гигантская ирония в том, что именно эти меры приводят к тому, что в стране начинают процветать та идеология, тот общественный фон, которые неизбежно приводят к торможению экономического развития, международной изоляции и в конечном итоге к экономическому коллапсу, в результате которого режим теряет власть, и начинается новый виток, в точности повторяющий предыдущий.

— Ты считаешь, что выйти из нашего цикла уже нереально?

— Не знаю. На каждом цикле есть такое этапное событие, которое настолько расслаивает элиту, что компромисс между ее частями становится практически невозможен. В прошлом цикле — это было вторжение в Чехословакию, 68-й год.

В нынешнем цикле это — захват Крыма и вторжение в Украину. Мне кажется, это малообратимые шаги не только в смысле внешней политики, но и в смысле внутренней ситуации в стране.

Часто говорят о том, что предстоит стране в каком-нибудь 2018 году. Мне кажется, это преждевременные опасения. Если все пойдет по тому сценарию, что мы проходили уже три раза, то нового витка Россия может просто не выдержать. И к 2018-му страны, в ее сегодняшнем понимании, — вполне может просто не быть.
.

«Собеседник» № 41 :: 29 октября 2013 г.



«Десятка» Михаила Ходорковского

Исполнилось 10 лет со дня ареста МБХ (Михаила Борисовича Ходорковского).

При раннем Путине когда-то,
Когда садился МБХ,
То репутация магната
Была достаточно плоха.

Владелец ЮКОСа, не скроем,
В глазах завистливых людей
Отнюдь не выглядел героем,
Воспринимаясь как злодей.

Хоть нравы местные жестоки,
А власть отнюдь не без греха –
Но ВВП на первом сроке
Казался лучше МБХ.

Но время тронуло обоих,
И к МБХ претензий нет,
И право числиться в героях
Он доказал за десять лет.

Хотя обычно на Востоке
Закон и право – чепуха,
Но ВВП на третьем сроке
Глядится хуже МБХ.

Все чаще, оппонентов кроя,
Он морщит бледное чело, –
Но в нем от гордого героя
Сегодня нету ничего.

Не то чтоб мы умнее стали,
Но как-то стало меньше схем.
Они меняются местами.
Не поменяться бы совсем.