Дмитрий Львович Быков, писатель

* * *

Я много хожу пешком, и когда хожу, почти всегда что-то слушаю.

Моя подписчица Елена Митянина (@elenamitianina13) задала в комментарии вопрос, что именно я слушаю на прогулках.

В основном это лекции по политике, экономике и культуре. Например, изумительные лекции Дмитрий Львович Быков по литературе. Я слушаю Андрей Девятов, Николая Николаевича Платошкина, замечательного историка Андрея Фурсова, слушаю экономиста Михаила Хазина. То есть, если я хочу получить ответ на вопрос о сегодняшней ситуации, то слушаю людей, которые мне открывают некоторые подробности пространств, в которых я не специалист.

— Я так понимаю, что про экономику вам интересней говорить, чем про свою личную жизнь. Чувствуется больший жар…

— Ну, это вполне объяснимо. Моя личная жизнь в отличие от российской экономики была, слава Богу, бедна экстренными ситуациями и лишена подлинного драматизма. Российская же экономика в последние годы являла собою грандиозную драму с неожиданными поворотами, со всякими чудесными спасениями — в общем, я и понимаю в ней, должно быть, больше, чем в том, что называется повседневной человеческой жизнью.

— Знаете, меня тоже экономика как-то больше волнует, чем жизнь. Мне вот очень интересно, например, будет ещё один кризис или нет? В смысле — есть ли сейчас рост или начинается спад?

— Рост есть. Он неустойчив. От кризисов мы по-прежнему не гарантированы в силу тех же причин, которые к этому кризису привели два года назад. Тут мало что изменилось, я не собираюсь вам врать и успокаивать. Нет радикальных изменений в структуре промышленности. Тарифы не отвечают сегодняшним реальностям, прежде всего тарифы на нефть, газ, энергию. Всем этим надо заниматься, и в документе, который журналисты уже прозвали «программой Грефа», всё это подробно расписано.

— Насколько я знаю, и вы к ней руку приложили? По крайней мере, в части конкретных цифр экономического роста на ближайшие пять лет?

— Да, там идёт речь о пяти-шести процентах в год. Возможны и семь-восемь при благоприятных обстоятельствах.

— Что делать-то для этого надо, Михаил Михайлович? Я ведь полный дилетант в экономике…

— Да, я вижу.

— Но у нас и три четверти населения — такие дилетанты. Объясните хоть, что вы планируете делать.

— Да, я буду объяснять, меня не надо уговаривать. Не хочу быть закрытым премьером, не хочу загадок, то есть в свою личную жизнь я, понятно, пускать не рвусь, оставьте мне хоть что-то моё, но в экономике и в работе правительства всё будет прозрачно, слово даю. Значит, первое: что у нас происходило прежде? Отсутствовали жёсткие правовые нормы урегулирования собственности. Кредитор давал деньги предприятию, но не был уверен совершенно, что они к нему вернутся. То есть не было даже гарантии, что в случае неуплаты он разберётся по суду и возьмёт у заёмщика имущество, которое у этого заёмщика есть. Отсюда возникла идея контроля над заёмщиками, то есть появлялись сращения промышленного и банковского бизнеса — так называемые олигархические группы. А чтобы просто банк кредитовал предприятие, у нас этого и до сих пор почти нет, мало кто решается. Притом что деньги в стране есть, много денег, и главная задача будет направить их в промышленность. Значит, будем создавать правовые гарантии для кредиторов.

Дальше: сейчас уже очевидно на основе тенденций прошлого года и первого квартала этого, что несколько отраслей хорошо воспользовались эффектом девальвации и импортозамещения. То есть повысилась конкурентоспособность в связи с отсутствием импорта, да к тому же российская продукция стала и лучше, и дешевле. В сфере народного потребления она даже вытеснила импорт, текстильной промышленности, например. Есть несколько отраслей с превосходными показателями по росту: прежде всего нефтепереработка и химия, потом лесная и деревообрабатывающая промышленность. У этих показатель роста больше двадцати процентов в год. Затем пищевая, тут рост ещё больше, порядка двадцати пяти. И лёгкая. Но возникает другая проблема: допустим, мы достигли некоторого уровня макроэкономической стабилизации. Начинает укрепляться рубль, не в номинальном выражении, но в реальном он точно укрепляется. И в результате наш промышленный рост такой парадокс может свести к нулю в течение трёх-четырёх месяцев, потому что опять начнётся массовый импорт в Россию — и предприятия наши зачахнут. Дешевле будет купить, чем произвести. Так что, укрепляя национальную валюту, важно не перейти некоторой черты. Иначе все деньги, которые люди получают в результате своевременной выплаты пенсии и зарплат, опять пойдут на покупку импорта.

Третье: налоги. У нас сейчас очень приличная собираемость. 75 процентов от начислений. Подчёркиваю: это ОЧЕНЬ хорошо. Потому что в мире этот уровень по разным видам налогов колеблется от 50 до 90 и, в общем, остаётся на уровне 80. Сейчас вносится в Госдуму большой пакет предложений по Налоговому кодексу. Прежде всего будут снижаться самые примитивные налоги. Мы думаем сводить на нет унизительный, мучительный налог с оборота, который фактически стимулирует предприятие к тому, чтобы занижать собственную прибыль. Общее налоговое бремя мы предполагаем сократить с 42 до 35 процентов. Резко будет снижен налог с зарплаты. Потому что нехорошо это, когда люди получают зарплату в конвертике.

( Collapse )

Тут вся пресса всполошилась: у нас отнимают льготы! У нас их в принципе и так было немного: раньше хоть власть внимание обращала, а теперь что мы есть, что нас нет — ей окончательно всё равно. Последний раз руководство страны уделяло должное внимание одной теле-компании НТВ, после чего телекомпаний НТВ стало две, и непонятно, какая хуже. Теперь у нас собираются отнять налоговые и арендные послабления. То есть заставить газеты платить полную стоимость за аренду их помещений, а также НДС целиком.

Находятся недальновидные люди, которые по этому поводу беспокоятся. Я даже прочёл в «Литературке», что из-за этого грандиозного мероприятия у нас закроется половина газет. Ну и слава Богу! Жалко, что не все. У меня вообще есть один фундаментальный мировоззренческий принцип, выработанный тридцатью тремя годами жизни в России: если государство не хочет меня — пусть учится обходиться без меня. Значит, ему так лучше. Я ему навязываться не буду. «Довольно! Прославим отказ от муторной, мусорной тяжбы, похерить которую раз почётней, чем выиграть дважды».

Вообще всякая истинно христианская мораль, как мне кажется, начинается с того момента, когда человек перестаёт трепетать и выживать и плюёт в лицо своим мучителям, ставящим ему новые и новые условия. А теперь пройдись гусиным шагом. А теперь раком. А теперь на четвереньках. И тогда мы, может быть, тебя помилуем.

Нет уж, хватит, покуражились. Стреляйте.

Жизнь всякого сознательного, то есть сколько-нибудь рефлексирующего существа состоит из двух неравных частей. Сначала цепляешься за каждую милость, за выгоду, за жизнь, наконец… Потом понимаешь: хватит ползать на брюхе. Делайте, что хотите,— мне достоинство дороже. Об этом очень хорошо написано у великой Туве Янссон в рассказе про Филифьонку, ожидающую катастрофы. Филифьонка — это существо такое, типа муми-троллей, но гораздо глупее. Второстепенный персонаж муми-саги. И вот, стало быть, эта Филифьонка пуще всего на свете боится катастрофы, но под конец вот страх и унизительная зависимость доводят её до того, что страх у неё переходит в здоровую злость. И когда буря разрушает её жилище, она испытывает большое облегчение. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца: по крайней мере просматривается какое-то начало…

Я не хотел бы, чтобы буря рушила моё жилище. В конце концов, оно моё собственное и приобретено без всяких льгот. Но если буря в очередной раз лишит меня работы, газеты, аудитории и пр., я, конечно, буду не особенно доволен, но горько плакать тоже не собираюсь. Буря на то и буря, чтобы не иметь представлений о морали, иерархии, субординации… Если этому государству не нужна пресса, то и Бог с ним, с таким государством. Не хочу ходить у него в должниках.

Пока ещё граждане нуждаются в печатной продукции. Каждое утро в метро продаётся несколько миллионов экземпляров печатных изданий — это в одной Москве. И если у нас не будет возможности выходить к нашему читателю, наш читатель найдёт способ с нами связаться. На гектографе будем размножаться, на площадях ораторствовать — лишь бы не зависеть от родной власти и ничем не быть ей обязанными. Я не хочу льгот от своей страны. Не хочу, потому что она может в любой момент потребовать их назад. А меня не устраивает такая благотворительность.

Я — журналист, и у меня есть основания думать, что я нужен моей аудитории. Она не слишком велика и довольно специфична, однако она существует. Нам есть о чём поговорить. Если я не нужен государству, это проблемы государства. Ни о чём просить его я не буду. Я никогда не понимал деятелей культуры, взывающих о государственной поддержке. Если государство само не понимает, что сложные и тонкие вещи нуждаются в поддержке, что рынок не может управлять культурой,— государство виновато само. Очень скоро в нём станет невозможно жить. Всё станет безнадёжно второсортным. И тогда кто-нибудь что-нибудь поймёт — сам, без наших просьб.

Выживание унизительно. Государство делало всё, чтобы осложнить мою работу, и никогда ни в чём не облегчало её. Может быть, это и оптимальная ситуация для пишущего человека. Сейчас оно хочет отобрать у меня последние льготы — и пускай себе. Не заплачем. На заборах будем писать, а не попросим милостыни у людей, для которых существуют только материальные ценности и только государственные журналисты.

Пусть отбирают всё, что дали. Чтобы мы уже ничего и никогда не были им должны.

А потом пусть пеняют на себя.

( Collapse )

Почему же объектом для шуток стало именно куриное яйцо? По мнению писателя Дмитрия Быкова, оно имеет много значений в повседневности и культуре, поэтому и иронизировать на «яичную тему» очень легко: «Яйцо — это очень универсальный символ. Это и символ мужественности, и символ души в христианской мифологии, и символ некоей драгоценности, как золотое яичко, как хранилище кощеевой смерти. Это очень удобная для шуток мишень, ведь погибель Кощея, например, хранилась, согласно фольклору, в десятом яйце».

( Collapse )

То путч, то дефолт, юбилей которого мы отмечаем, то техногенные, то социальные катастрофы — но у всего этого есть один плюс: это были новости. Это были события — иногда катастрофические, а иногда даже радостные, как всенародная победа над путчем. И хотя с годами выяснялись детали, которые компрометировали эту победу и делали ее не столь чистой — народу-то было важно, что он не дал загнать себя в стойло.

Да, это были новости, а сегодня Россия живет без новостей, и кому-то, наверное, кажется, что так оно и лучше, стабильнее. Кому-то — но не всем: большинство понимают, что это имитация жизни и кончится она таким бенцем, по сравнению с которым дефолт покажется праздником. Наши сегодняшние новости: Путин станцевал с главой МИД Австрии, представительницей евронационалистов (по крайней мере, формально). На Украине после парада «Бук» въехал в здание. За взятки задержаны представители руководства корпорации «Энергия». Рубль немного отыграл позавчерашнее резкое падение. Сенсация: Сергей Доренко грубо поругался с Владимиром Соловьевым в твиттере (упоминается слово «сперма», всю перепалку цитировать не буду. Приятно, что Доренко пока еще может поставить в тупик даже Соловьева…).

Все это — приметы вовсе не стабилизации, а вырождения. Август 1991, 1998 и даже 2000 года был хоть как-то окрашен, напоминает хоть о какой-то конкретике; август-2018 несет ощущение едва удерживаемой магмы, которая вот-вот готова хлынуть. Отдельные комментаторы — эти уж явно нанятые, стиль опознается — спешат отозваться на домашний арест двух участниц «Нового величия»: ничего, пусть бы сидели, хотели устроить нам тут хаос на просторах Родины… Да чего устраивать, он давно уже сам устроился. Хаос определяется качеством новостей: если главные из них — посадки, обыски и перепалки плюс перемещения первого лица и волатильность валюты — это говорит не о стабильности, а о затяжном падении без признаков подъема. Владимир Путин, кстати, уже посетовал на дефицит позитива в сетях. Так ведь это потому, что сети, в отличие от медиа, кое-как еще отражают действительность!

Так что август в этом году не стабильный — он один из самых грозовых. И как любил повторять только что умерший прекрасный прозаик и историк Владимир Шаров, чей уход тоже не заметили федеральные медиа, — история делается не во время громких событий, а во время подозрительных, предгрозовых затиший.

Staatsbibliothek zu Berlin | Preußischer Kulturbesitz

Те, кто уцелел в России со времен дорыночной экономики, несомненно помнят хрестоматийный анекдот о трех противоречиях социализма. Стилизованный под учебник политэка, анекдот и впрямь отличался почти научной точностью. Противоречие первое: в магазинах ничего нет, но у всех все есть. Второе: у всех все есть, но все недовольны. И третье: все недовольны, но все голосуют «за».

Не успевая позавтракать дома, я обычно покупаю себе около метро ба-альшую сардельку. Прекрасную, надо сказать, сардель, какую в прежние времена днем с огнем не достать (и даже в предпрежние она была уже легендой). Эту сардель продают напротив Большого театра, а около киоска живет бомж. Это его пост. Не знаю, зачем его там прикармливают и даже подпаивают: то ли он сторожит киоск по ночам, то ли отпугивает нежелательных посетителей, — короче, он там всегда.

И вот я стою с сарделькой, она вкусная, напротив стоит бомж, он грязный. У него опухшее лицо. Он смотрит на меня без классовой ненависти — это бы еще полбеды, — а с тем страшным безразличием, которое отбивает последний мой аппетит. Вот мы и стоим друг напротив друга. Страна контрастов.

Между прочим, тут у каждого киоска свой прикормленный нищий. И сияние многоцветных ликеров хронически соседствует со зрелищем неумолимой нищеты. Как есть под этим взглядом — я не знаю; весьма сомнительным утешением служит тот факт, что в условиях первоначального накопления мы можем практически мгновенно уравняться, а то и поменяться местами.

Страной контрастов Россия становится на глазах, и никакая конвергенция покуда не светит. Противоречия дикого капитализма торчат на каждом шагу: витрины кричат о роскоши, нищие — об убожестве. Никто не видит советских фильмов, но количество кинофестивалей и прочих тусовок растет с неуклонностью лавины. Никто не ощущает результатов бизнесменской благотворительности, но на все подобные тусовки стабильно собирается с полсотни людей искусства, все кушают и тут же отрабатывают скушанное песенкой про налетчицкую любовь.

Все чаще слышу сетования: ничего-то нам рынок не дал, кроме убого-провинциальной киосковой роскоши и бесконечных фестивалей, не популяризирующих отечественное искусство, а только пропивающих его. Увы, все точно: страна в хаосе, ничего нет, а шоумены публично чавкают и даже такта отойти с бутербродом в угол у них недостает. И тем не менее экономическая яма, в которую свалилась страна, — еще не повод ненавидеть эти киоски и эти фестивали. Речь сейчас не о том — просто страна стремительно обретает все внешние приметы капитализма при полной пробуксовке во внутренних, главных переменах. И это ни для кого не секрет: комсомолец напялил смокинг, барыга залез в ларек, вор в законе купил себе фестиваль. Ни комсомолец, ни барыга, ни пахан краше от этого не стали.

И странная мысль меня тревожит: все это я уже слыхал. Погодите-ка... Ну как же! Сидим всю жизнь в дерьме и читаем Достоевского! Россия и тогда уже была страной контрастов, друзья мои. Только был этот контраст несколько иной природы. Однако возмущал, ибо в интеллигенции всегда жила подспудная мечта о равенстве. Идея уравниловки пустила здесь наиболее глубокие корни. Лучше, выходит, сидеть в дерьме и НЕ читать Достоевского. Контраста не будет.

Что, в общем, отчасти и осуществилось: сидим в дерьме, но читаем Чейза.

Конечно, оно бы куда лучше, чтобы и фестивали тусовочные существовали, и фильмы смотрела вся страна. Да только не бывает этого: советскими картинами были забиты все кинотеатры, а дарован нам был на всех Московский кинофестиваль с преобладанием фильмов дружественных Азии и Африки. Нищета не так лезла в глаза, зато уж и водки с закуской после восьми вечера было не купить, а дети из уст в уста передавали ломтик жвачки. Не нравится мне в последнее время этот тезис: раз уж не вышло богатства на всех, пусть хоть нищета будет общая!

А не получается.

Получается, что в любом обществе от контрастов никуда не деться. Вместо трех противоречий социализма есть одно-единственное, но столь же непримиримое капиталистическое: нищета и убоговатая роскошь одинаково лезут в глаза.

Надо как-то вписывать себя в эту новую реальность — в реальность страны контрастов. Раз экономика буксует и ничто не меняется кардинально — пусть хоть киоски работают круглосуточно и мороженое «Марс» продается на каждом углу.

Наша ментальность так устроена, что мы все хотим макроперемен. Чтоб уж поворот — так полный и кругом. Между тем жизнь человека состоит из мелочей, из частностей. Когда вы попадаете на Запад, вас цепляют не экономические сводки и не доклады сенаторов, но прежде всего эти мелочи. Присутствие продуктов везде и их круглосуточная доступность, приличные дороги, обилие праздников, будь то кинофестиваль или общегородское гулянье. Вот и кажется, что стоит насытить жизнь этими частностями — и генеральные проблемы решатся сами собой! Независимо. Постепенно. Чем кричать о провале реформ, не проще ли вымыть витрины в отдельно взятом магазине? Разумеется, макроэкономических проблем это не решит; но их вообще решать необязательно. Они из тех, что сами исчезают, когда соблюдаются внешние приметы цивилизованной жизни.

Русский путь реформ всегда отпугивал именно масштабностью затеваемого. Надо провести конверсию, позакрывать заводы, поменять правительство, а внешние условия жизни — как-нибудь потом. Выясняется прямо противоположная вещь: жизнь начинается с мелочи. Появляется киоск, асфальтируется крошечный участок дороги, проводится дюжина кинофестивалей вместо двух-трех... И сам собой выправляется прокат, выстраиваются новые дома и, главное, люди начинают смотреть по-другому! Они незаметно меняются, а без этого никакие реформы не ведут ни к чему. Все начинается со взгляда и кармана частного человека. А он помаленечку меняет все остальное.