Category: юмор

Category was added automatically. Read all entries about "юмор".

berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №145, 25 декабря 2019 год

2019-й: прощание с анекдотом

Василь Иваныч, попугай!

В 1999 году исчезли жетоны на метро. В 1992 году пропали талоны на водку. В 2019 году исчезли анекдоты. Вспомните, кто из вас рассказывал своим близким то, над чем можно вместе посмеяться. Мы спросили писателя Дмитрия Быкова и поколение 20+, журнал DOXA, куда делись анекдоты.

Андрей Синявский — не только филолог, но и собиратель фольклора, — полагал, что у России два главных вклада в культуру XX века: блатная песня и анекдот. Оба жанра представлены в искусстве других стран, но нигде — в таком количестве и качестве. Антология советских анекдотов работы Михаила Мельниченко занимает больше тысячи страниц и предсказуемо недоставаема. Можно сказать, что анекдоты рассказывало всё население СССР, которое вообще умело говорить. Да и блатные песни пели все, включая несидевших, — их было даже больше, чем военных.

Сказать, что сейчас анекдот умер, не совсем корректно: он видоизменился. Лучший анекдот, который я слышал в уходящем году, хорош даже на фоне старых советских:

Петька приносит Василию Иванычу попугая.
— Василь Иваныч! Попугай!
Василий Иваныч берет попугая, скручивает ему голову и печально говорит:
— Ну, попугал... Дальше что?


Это очень смешно, особенно если правильно рассказывать; если живо изобразить Петьку, который с наивным восторгом преподносит попугая и произносит реплику с придыханием, с вылупливанием глаз, потому что его в самом деле восхищает эта диковина. А Василий Иваныч тоже не виноват, просто у него одна реакция на всё новое и непонятное. Он может только попугать, причём радикально, скрутив голову, а больше ничего. Это очень похоже на нынешнюю Россию и вообще забавно той печальной забавностью, которая характерна для большинства удачных местных шуток.

Что до исчезновения политических анекдотов, вытесненных анекдотами онтологическими, т.е. абсурдистскими, — у меня была удобная гипотеза: анекдот обычно просовывает своё лезвие в щель между официальной риторикой и подлинной идеологией государства. Ну, например: будет ли третья мировая война? Нет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется. Вышучивается агрессивная природа советской пропаганды, всегда замаскированная под голубиное миролюбие. Или: русский, американец и француз спорят, чья жена краше. Американец говорит, что, когда его девушка садится на лошадь, она достаёт ногами до земли, и это не потому, что такая низенькая лошадь, а потому, что такие длинные ноги. Француз может обнимать свою девушку и той же рукой рулить, и не потому, что такая длинная рука, а потому, что такая тонкая талия. А русский, уходя на работу, шлёпает жену по жопе, а когда возвращается — жопа ещё дрожит. «И это не потому, — триумфально заканчивает он, — что такая большая жопа, а потому, что самый короткий рабочий день!»

Но сегодняшняя российская пропаганда немиролюбива, а политика несоциальна; коммунистическая демагогия ушла, стесняться не принято, и зачем нам такой мир, в котором нет России?! Современная Россия не зря разрешила и даже включила в школьную программу Солженицына, потому что впервые в своей истории живёт не по лжи: в ней нет никакого лицемерия. Пропаганда войны звучит по всем федеральным каналам, а то, что общество ещё не скатилось к самому оголтелому фашизму, объясняется только его, общества, леностью. Анекдотом по советским меркам могли бы звучать любые заголовки на современном новостном сайте, только это был бы печальный анекдот. Россия не зря десять лет, на протяжении всех девяностых, сочиняла антиутопии: теперь она в них живёт. Ресурс антиутопий, кстати, — в отличие от ресурса революций, — мы действительно вычерпали. Нынче конкурировать с реальностью бессмысленно, потому что в реальности ставки выше: переиродить этого ирода не сможет никакой сатирик, и социальная сатира в самом деле сдохла. О ней даже писать скучно: в семидесятые её и то было больше, хотя Рязанов в «Гараже» и утверждал, что её нет. Нет её сейчас, ибо сатира предполагает наличие социального идеала, а наше время поставило его под сомнение. Золотые слова Михаила Успенского о том, что нормальным состоянием человечества является фашизм (роман «Райская машина»), никогда ещё не имели столь наглядных подтверждений. Германский фашизм ещё мог порождать анекдоты, ибо хоть изредка лицемерил; современный фашизм на диво откровенен, он ни под кого не маскируется и откровенно гордится. Над чем смеяться? Над его зверствами? Так не смешно.

Со временем мне даже стало казаться, что исчезновение анекдота скорее положительный итог десятых. Рабский жанр, подхихикиванье в кулак, выпуск пара. Да и вообще — сколько можно приспосабливаться, выдавать конформизм за внутреннюю свободу, шипеть по кухням? Некоторые анекдоты — блистательные сатирические миниатюры, но эти шедевры не оправдывают сам модус, который ведёт, увы, к вырождению. И всё-то нам смешно. А на самом деле не смешно. Сейчас время пафоса. Такие мысли у меня периодически возникают поныне, хотя выглядят преждевременными. Но вместе с ними появляются и другие: анекдот не возникает сейчас именно потому, что рассказывать его негде и некому. Всё-таки удачный анекдот — образец народного творчества, а народ творит не во всякое время. И тут возникает занятный вопрос: сочиняя книгу об Окуджаве, я всерьёз задумывался о феномене новой народной песни — авторской. Она была не менее народной, чем «Степь да степь кругом», просто обозначила собой новое качество народа. Отсюда самый простой ответ на роковой вопрос о том, кого считать народом. Народом называется тот, кто пишет народные песни и вообще творит фольклор. Если сегодня авторская песня почти не существует, а от анекдота остались главным образом демотиваторы, среди которых преобладают несмешные, — не значит ли это, что народа как носителя национального самосознания у нас просто нет?

В самом деле: большая часть российского населения в семидесятые-восьмидесятые годы фрондировала, то есть была к власти настроена критично. Анекдот возникал в этой скептической среде также естественно, как узоры плесени на стёклах теплицы. Сегодня в массах преобладает совсем другое ощущение: мы не такие, как все, да, но это потому, что мы лучше, особенней, нам не следует ни на кого равняться и отчитываться перед здравым смыслом, потому что здравый смысл не прав, а права наша особость. Всё, что с нею не согласуется, — русофобия. Нам не подходят чужие рецепты, мы таковы, каковы есть, другими быть не можем, а потому нам ни к чему не надо стремиться. Мы достигли гомеостазиса и можем в нём существовать бесконечно долго. Любое развитие в таком буддийском миросозерцании греховно и катастрофично; поневоле вспоминается Лимонов — «Мои друзья с обидою и жаром ругают несвятую эту власть, а я с индийским некоим оттенком всё думаю: а мне она чего?» Вспоминается и Хармс: «На замечание: «Вы написали с ошибкой» ответствуй: «Так всегда выглядит в моем написании»». Сегодня фольклор, если бы он был, состоял бы не в иронии, а в восхвалении такого статуса, близкого к совершенству, ибо совершенством называют обычно не идеальный мир (его не бывает), а максимальное соответствие желаний возможностям. И в самом деле, если считать сегодняшним народным творчеством блоги, преобладает в них другой народный жанр, а именно донос. Это тоже фольклор, между прочим, и в сочинении доносов российское население преуспело не менее, чем в изобретении анекдотов, причём то и то, если вдуматься, довольно смешно; просто в основе анекдота лежит самокритика, а в основе доноса — самодовольство, ощущение своей правоты на фоне чужой неправильности. Почитайте множество блогов, ведомых далеко не только платными троллями или кремлёвскими пропагандистами, ознакомьтесь с гомерически смешными и столь же печальными записями (правильней было бы сказать — высерами), скажем, крымского блогера А.Горного, который даже фрондирует иногда — но, так сказать, справа (как гласил один из последних анекдотов, мы критикуем Путина не за то, что он слишком Путин, а за то, что он недостаточно Путин). Это и есть современный фольклор, порождённый новым, небывалым агрегатным состоянием народа — или, вернее, его глубочайшим кризисом, который обречён привести к новому расслоению. Вместе существовать в одной ценностной парадигме эти два народа вряд ли смогут, и количественное их соотношение — далеко не 86 к 14: на самом деле это примерно по 10 процентов оппозиционеров и лоялистов плюс 80 процентов инертной массы, которые никаким народом не являются и только ждут определённости.

Чтобы существовал анекдот, надо, чтобы было кому и для кого его рассказывать — то есть чтобы существовала, во-первых, среда, а во-вторых, достаточно культурный уровень рассказчика. Наивно думать, что все анекдоты выдумывались в ЦРУ или НТС: в них сквозит такое знание жизни, которого эмигрантам традиционно недоставало (вот почему большая часть эмигрантской литературы была поразительно наивна). Всё это было творчество той самой образованщины, которая на самом деле была советской интеллигенцией, то есть людьми с высшим образованием, без способностей к политической борьбе, но с ясным пониманием тупиковости советского пути. Чтобы сочинить анекдот, нужно не только сознание неблагополучия, но и определённый культурный уровень, и то творческое состояние, которое как раз и возникает из сочетания безнадёжности и надежды. Именно надеждой на перемены при всей безнадёжности семидесятых вдохновлялись анекдоты — например, классический анекдот про ресторан:

— Принесите кофе и газету «Правда».
— Газета «Правда» больше не выходит.
— Тогда водки и газету «Правда».
— Но она не выходит!
— Прекрасно. Тогда борщ, котлету по-киевски и газету «Правда».
— Газета «Правда» не выходит, сколько можно повторять!»
— А вы повторяйте, повторяйте...


Наконец, анекдот является видом творчества, а творчество возможно не при всяких обстоятельствах. Об этом исчерпывающе высказалась Ахматова:

«И вовсе я не пророчица,
Жизнь моя светла, как ручей,
А просто мне петь не хочется
Под звон тюремных ключей».


Именно под этот звон, сколько ни затыкай уши, живёт сегодняшняя Россия, и тут уж не так важно, сажают ли реальных коррупционеров, обычных чиновников, предназначенных на закланье, или оппонентов режима, которых спровоцировали специально обученные азефята. Звон этих ключей был оглушителен в тридцатые — и анекдотов было сравнительно немного; он несколько приглох в семидесятые — относительно семидеСЫТЫЕ на фоне тридцатых, — и анекдот расцвёл, как и авторская песня. Не всем хочется сочинять в такой обстановке; некоторые мои бывшие приятели, в том числе люди далеко не бездарные, пережили в 2014— 2016 годах истинный творческий взлёт, но такова уж, что поделать, их психофизика. Что поделать, для некоторых оптимальна именно кислотная среда, появились у нас и такие мутанты, но в массе своей люди мало способны к пению и остроумию на фоне всеобщего морального падения и упоения этим падением. В такой обстановке должны хорошо получаться сексуальные оргии, как в позднем Риме, — но с лирикой и сатирой дела обстоят средне. Собственно, и «Метаморфозы» Апулея, более известные как «Золотой осёл», по сравнению с Катуллом очень так себе.

Наконец, чтобы рассказывать анекдоты, надо собираться вместе. Сегодняшнее же время больше располагает к уединению, ибо смотреть на людей сегодня стыдно. Кому-то, может быть, и не стыдно, но такие люди анекдотов не сочиняют. Жанры эпохи упадка — дневники и доносы — требуют тишины.
berlin

// "YouTube. Редакция", 5 декабря 2019 года




Куда делись анекдоты? Быков, Галыгин, Шац, Цыпкин и эксперимент «Редакции»

Что случилось с анекдотами? Неужели некогда великий жанр умер? Ответ на этот вопрос нам помогали искать Михаил Шац, Дмитрий Быков, Вадим Галыгин и Андрей Коняев.

А вместе с Александром Цыпкиным мы провели эксперимент: собрали людей разных поколений, рассказывали им анекдоты и смотрели на их реакцию. Что из этого вышло — смотрите в выпуске!
berlin

Дмитрий Быков (теле-эфир) // «Дождь», 29 октября 2019 года

Еженедельная импровизация Дмитрия Быкова, которая учит нас не бояться будущего, потому что всё уже было. Мы учим своего зрителя распознавать сегодняшние ситуации в мировой истории, в классической литературе, в анекдотах и в нашем сегодняшнем быту. Делаем мы это по возможности с юмором, иногда в стихах.




программа ВСЁ БЫЛО С ДМИТРИЕМ БЫКОВЫМ (выпуск №144)

«Так дальше нельзя». Дмитрий Быков — о расстреле солдат в Забайкалье.

Дмитрий Быков в программе «Все было» решил подвести итоги этого месяца, который был полон не очень радостных событий: смерть Владимира Буковского, разгон СПЧ, и одно из самых страшных событий последнего времени — расстрел в воинской части Забайкалья.

Мертвеет всероссийская среда,
И смотрит население устало.
Но катаклизм бывает не тогда,
Когда настало, а когда достало.
berlin

Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 29 апреля 2004 года

Юмор в сетях

Так получилось, что всё в мире уравновешено — и лично для меня это ещё одно доказательство божественности Промысла. Очень уж хитро сбалансировано — случайно так не получилось бы. Например: масса плюсов есть даже у такой гнусности, как тоталитаризм. Запретное искусство становится гораздо привлекательнее, юмор — смешнее, творчество перестаёт быть уделом Государственно Назначенных Писателей и становится живым делом масс. Ответом на цензуру советских времён был анекдот, взрыв анонимного пародирования, своя великолепная смеховая культура семидесятых — Синявский всерьёз утверждал, что за весь двадцатый век Россия в области эстетики дала миру лишь два по-настоящему великих открытия. Это анекдот и блатная песня. В прочих жанрах — например, в традиционной лирике,— мы дали блестящие образцы, но были, что называется, на уровне. Тогда как анекдот — это ноу-хау. У него свои минусы, он не всегда смешон, часто вульгарен. Анекдоты, рассказываемые самим Синявским, были запредельно грубы, но безупречно оригинальны, он любил отыскивать в них фольклорные архетипы и отслеживать их эволюцию.

В сегодняшней России «разрешённого» юмора не осталось. Программа «Аншлаг» юмористической не является. Юмор должен быть смешным, а всё остальное потом. Юмор Петросяна не смешон, а значит, проходит по другому ведомству, при всех талантах Евгения Вагановича и его супруги (я не шучу, говоря об их талантах,— в своём роде они действительно совершенство). Всё, что называется юмором,— пошло в Интернет. Там можно обстебать официальный патриотизм, разместить издевательски-грубый ролик с пародией на рекламу, опубликовать нецензурщину и пр. Все это бывает забавно, но у сетевого юмора есть серьёзные издержки. Обозначим его основные черты.

Во-первых, это по большей части юмор пользователей Интернета — тяжеловесный, многословный, часто профессиональный юмор технарей, фольклор технических вузов, однообразные приколы программистов. Примерно того же уровня — хохмы Дмитрия Пучкова, под псевдонимом Гоблин переозвучившего толкиеновскую трилогию. Местами занятно, по большей части занудно.

Во-вторых, это юмор в высшей степени непрофессиональный — то есть люди, острящие в сети, плохо начитаны и по-дилетантски самоуверенны. Невозможно всерьёз воспринимать произведения Алексея Экслера. Невозможно бесконечно читать байки о первом сексуальном опыте и о чудачествах ротного старшины. Это ещё хуже, чем хохмы на тему тёщи.

В-третьих, чем юмор подпольней, тем он грубей. Это нормальная расплата за нелегальное существование. Я глубоко убеждён, что ежели бы у Войновича был шанс издать «Чонкина» в России, книга эта была бы куда изящнее — по крайней мере, в ней резко убавилось бы фекального юмора. Написал же он «Москву 2042» — уже за границей, явно в расчёте на публикацию,— и сумел обойтись без пошлостей! «Вторичный продукт» и «свинина по-вегетариански» дают сто очков вперёд лобовой и физиологичной сатире «Чонкина». Сетевые приколы в массе своей неприличны и апеллируют к «срамному низу», что, конечно, в свете карнавальной теории Бахтина нормально и даже полезно, но в больших количествах невыносимо.

Интернет — штука демократичная, туда пишут все. Конечно, когда сто человек пишут прозу вместо того, чтобы пить водку,— это прекрасно. Но ведь это сто лишних авторских самолюбий! Был я когда-то на сборе самодеятельных сетевых поэтов, они сняли под это дело целый санаторий, все друг друга нахваливали (кто живёт в стеклянном доме, тот не бросается камнями)… Послушал я их стихи, которые они читали практически постоянно. Всё было очень грамотно и очень страшно, потому что писать стихи после этого было вообще невозможно. Зачем?! Так вот и с юмором — когда почитаешь шуточки соотечественников в Интернете, не только острить не хочется, но и смеяться как-то в лом…

Беда сетевого юмора в том, что это явление плоское, двух-, а то и одномерное. Сатира Ильфа и Петрова недорого бы стоила без лирики, без южной жовиальности и южного же любострастия, без раннесоветской утопичности. Жванецкий — автор неровный и часто срывающийся в плоскость,— держится на том же сочетании иронии и лирики, на проговаривании вслух того, о чём боишься и подумать (речь не о политическом, а о бытовом страхе — лучше всего Жванецкий пишет о драме возраста). Я уж не говорю о юморе обэриутов — Анна Герасимова справедливо замечала, что комического эффекта Хармс или Олейников часто не предусматривали вовсе. Он возникал от помещения слов в неожиданный контекст. Сетевые авторы таких задач себе не ставят — они хохмят на уровне капустника, и снижение профессиональной планки становится нормальной реакцией на подпольность. Это касается и такого остроумного проекта, как дневник Владимира Владимировича (www.vladimir.vladimirovich.ru).

«Зачем острить?— спрашивал Мандельштам.— И так все смешно!». Истинным юмористом называется тот, кто умеет сделать смешно, не остря. Кто обнажает комизм жизни, какова она есть. Прикасается к язвам и не боится говорить вслух (ибо всякий смех есть прежде всего освобождение). Подпольный смех свободным быть не может. Вот почему из всех сетевых юмористов лично я бы выделил пока одного Лео Каганова — да и тот давно уже бумажный автор. Как бы это нам научиться совмещать открытость с талантом, а свободу — с храбростью? Похоже, в ближайшее время это России не светит. Вот почему у нас такая смешная жизнь и такая несмешная литература.

Collapse )
berlin

Беседа Дмитрия Быкова с Семёном Альтовым // «Вечерний клуб», 18 мая 2001 года

Семён Альтов: Никаких новых русских нет

С Альтовым мы случайно оказались в одном самолёте: рейс задерживался, граждане кисли в накопителе, и эта-то до слез знакомая советская ситуация располагала к общению со знатоком отечественного абсурда. Интересно, что в жизни он оказался совсем не такой желчный, как в прозе. Хорошо сатирикам — вся желчь, как в пузырь, благополучно уходит в творчество.

— Мирному абсурдисту, каким я себя считаю, легче, нежели сатирику. В том смысле, что тексты его меньше устаревают. Я могу сейчас практически всё переиздавать, читать со сцены… И вообще это какое-то очень советское убеждение, что писатель или артист, в особенности если он бичует нравы,— должен быть привязан к жизни, отлично знать её… Райкин, например, жил очень замкнуто: дом — машина — сцена. Темы и знания о новых реалиях он черпал, ложась в больницу. И любили его, конечно, не за так называемую сатиру, не за разоблачения, не за то, что он кому-то там открывал глаза… Мы что, без него не знали, что есть лодыри или взяточники? Но феноменален был именно его дар перевоплощения, всегда мгновенного. Я помню, как он, уже совсем старый, сидя в кресле и принимая форму кресла,— такой бескостный,— рассказывал анекдот. Там суть была в том, что, как всегда, возвращается муж,— но как он показывал этого возвращающегося мужа! Не позволяя себе ни единого жеста, играя только глазами, умудрялся показать, как он входит, снимает ботинки, шевелит пальцами ног… Сатириков полно, изобразителей мало.

— Вас не задолбали гастроли? По-моему, вы за последний год родного Питера не видели почти…

— Ну а как ещё доносить какие-то свои слова до читателя? Печатание стало делом бессмысленным: книга стоит дорого, тираж крошечный. Мой последний сборник в «Вагриусе» до провинции вообще не дошёл. Я не такой выступальщик, как Жванецкий,— это образец недосягаемый, лучше него никто не прочтёт его тексты. Но моя монотонность имеет свою притягательность.

Мне тут как-то сказали, что голос такой… эротичный… Осталось попробовать себя в эротическом телефоне,— может, там монотонность как раз уместна? Вообще каменность моего лица вдруг стала объектом внимания, хотя специально я для этого никаких усилий не предпринимаю. Просто питерское воспитание не предполагает слишком бурного проявления чувств. Этого, кстати, не понимают люди, требующие от Путина слишком откровенных высказываний и комментариев.

— А вы знакомы?

— Знакомы, я даже прославился благодаря этому. В 1999 году в Москве был концерт ко Дню милиции, пригласили меня,— после концерта, на банкете, я стою отдельно от всех, поскольку, будучи питерцем, к московской тусовке не принадлежу. Стою, и тут подходит Путин: мы познакомились ещё в собчаковские времена, Собчак вообще дружил с писателями, часто приглашал их. Путин подошёл, мы расцеловались, и он пошёл себе дальше. Тут же все москвичи, видевшие, как меня поцеловал премьер, подбежали с поцелуями: они, видимо, решили, что таким путём передаётся власть…

— Вас не пугает возможное возвращение сталинизма или хоть реставрация застоя в мягком, брежневском варианте?

— Да ну что вы, какая реставрация… Переиздевались. Дважды в один культ не вступают. Тут как раз литература и публицистика сделали своё дело, получилась сильнейшая прививка от диктата общего мнения. Поэтому теперь ни либеральная, ни антилиберальная диктатура не пройдёт: человек скажет просто — «Да идите вы, я думаю иначе». И всё. Страха нет, а это главное.

— Вы находите удовольствие в такой вот кочевой жизни?

— Вообще я человек очень неповоротливый. В моих мысленных рывках ноги почти не принимают участия. Я однолюб, тридцать лет в браке,— то есть медлительность моя и любовь к уюту и постоянству доказывается даже юридически. Я никогда не думал о том, чтобы уехать из России. И это тоже было довольно забавно: остающиеся надеялись, что они умнее, уезжающие были твёрдо уверены в обратном… Я твёрдо знаю, что никакими перемещениями на судьбу, на масштаб личности собственной — повлиять нельзя. И потому не эмигрировал.

А разъезды сейчас, по стране,— это ведь не такая перемена жизни, как эмиграция. Это вообще не выводит меня из привычного состояния, из такого умеренно-печального, умеренно-весёлого наблюдения над жизнью. Я поэтому при всей своей неповоротливости довольно лёгок на подъем: гастролировал в Сибири, в Приморье, где у людей по случаю отключения отопления резко обострилось чувство юмора. В общем, иногда мне кажется, что гастроли эти приносят не только умеренный заработок лично мне, но и некоторое облегчение тем, кто довольно редко смеётся в обычной жизни.

— Ностальгии по Советскому Союзу у вас нет? Ведь была масштабная, великая страна…

— Я любил её не за масштабность, а за уютность. Главным местом обитания и общения была кухня, в кухне всегда уютно. Было ощущение гигантского ледяного пространства за окном и островка комфорта внутри. Мне нравилась ситуация, когда люди до хрипоты спорили о вещах, на которые в принципе не могли оказать никакого влияния. Сегодня говорят только о том, что их непосредственно касается. Это несколько мельчит жизнь, обедняет ум.

— У вас почти нет текстов о новых русских. Они вам не смешны?

— Нет, они вызывают у меня почти суеверное уважение. Вдруг обнаружилось, что зарабатывать деньги — Божий дар. Все мы проходим мимо, а тут человек вдруг сколачивает миллионы на какой-то рыбе, на каких-то подмётках… Если же говорить серьёзно — никаких новых русских нет, этот тип существовал всегда и давно отыгран. Вот почему на новых русских просто перешили, перефасонили старые анекдоты про алкашей, Никулина-Вицина-Моргунова или одесситов.

— А вы богаты?

— Знаете, чувство юмора (надеюсь, оно всё-таки присутствует в моей жизни) дано человеку для того, чтобы он умел ограничивать свои запросы, соотносить их с реальностью. Вообще смешно бывает именно тогда, когда вдруг с этой реальностью сталкиваешься. Поэтому я никогда не предъявляю к ней завышенных требований.

— Семья-то большая?

— Да два человека всего мужиков-то: сын мой да я. Нет, правда, ещё два внука — тоже, в общем, мужики. Жена, невестка.

— Какие ваши фразы ушли в народ?

— Ну, я не отслеживал специально… Например: «Благодарность моя будет безгранична в пределах разумного». «С годами супруги становятся сиамскими близнецами: один съел немытое — пронесло второго». «Я человек спаиваемый» — тоже моё выражение. Но вообще, знаете, смешнее народного юмора я всё равно ничего не придумываю. Смотрите: гастроли в Рязани, в номере не топят, холодно. Я открываю дверь — стоят две молодые женщины. «Что, мёрзнете?» — спрашивают. Я киваю. «Обогреватели пришли!»

— Обогрелись?

— Без комментариев. Если серьёзно — я к ним чувствовал слишком сильное профессиональное уважение, чтобы эксплуатировать. Ведь мы представители хоть и принципиально разных, но одинаково древних профессий.

— Слишком вы добрый для сатирика.

— Нет, напротив, я люблю быть злым. Когда я злой, я энергичный. Но это получается редко — я даже завидую иногда Шендеровичу. А потом перестаю завидовать. Это не моё, хотя я вполне уважительно отношусь к его текстам. Клинтон и Моника — тоже не моя тема. Моя тема — это мужчины, женщины, собаки…
berlin

Дмитрий Быков // «Вечерний клуб», 21 августа 2003 года

Веселие Руси есть жити

Нигде больше в мире не встречал я такой радостной готовности расхохотаться в кризисной ситуации, свести всё на шутку, сочинить анекдот там, где европеец бы уже оставил надежду… Жить в России без чувства юмора — всё равно, что погружаться в фосгеновое облако без противогаза. Шутят не только наши физики. Шутят наши все — и как заразительно! Сколько раз меня поражала наша готовность к зверству — но разве дело только в ней? Гораздо трогательнее готовность внезапно отрезветь и расхохотаться. В России нельзя воспринимать без чувства юмора ни климат, ни капризы власти. Поскольку и то, и другое одинаково невыносимо для человеческого существа — однако вот же…

Помню, как в начале девяносто первого узнал о предстоящем назавтра обмене крупных купюр — пятидесяток и сотенных. Как раз только что выдали зарплату. Сидели мы с первой женой у телевизора и тихо радовались, и тут на тебе — с завтрашнего дня эти деньги не ходят! Мы ринулись на Киевский вокзал, благо близко,— там ещё хоть что-то работало (напоминаю, что круглосуточных супермаркетов тогда ещё не существовало). Там тоже ничто уже не работало, кроме почты. На почте обязаны были до полуночи эти деньги принимать. Там мы все их и разменяли — давая всем друзьям и знакомым одинаковую телеграмму: «Волнуйтесь подробности письмом». Это она придумала, Надька, с которой мы теперь живём в разных семьях, но по-прежнему дружим. Потому что даже наш развод мы отмечали с большим юмором, целуясь на глазах у всей очереди. Вот бы весь Советский Союз так разводился!

А дефолт? Нынешняя жена тогда только что родила второго. Восьмилетняя старшая дочь в кухне охотилась за тараканами — чёрненьким и рыженьким — и, радостно шлёпая по ним тапочками, приговаривала: «У, молодые реформаторы!». Это потому, что Чубайс рыженький, а Немцов чёрненький. Она же, покупая кролика, требовала назвать его Путей — «Он принесёт нам стабильность и благосостояние!». Назвали Соней. И зря. Кролиха во время первой же прогулки перегрызла провод у проигрывателя.

Попробуйте воспринять без чувства юмора любое выступление Жириновского (после появления которого на нашем политическом небосклоне многие всерьёз подумывали об эмиграции), отдельные высказывания Ельцина (чьи «Тридцать восемь снайперов» стали популярнее «Тридцати восьми попугаев»), пресловутое «Мочение в сортире» (не всерьёз же его воспринимать, честное слово!). Мне кажется, что и большинство отечественных законов люди сегодня воспринимают с добрым юмором — иначе как объяснить их стоическое нежелание эти законы выполнять? «В русском желудке и ёж перепреет» — весёлая народная поговорка; не знаю насчёт желудка, но в менталитете русском все становится темой анекдота. И прежде всего то, что больше всего достало: новые русские — и реклама. Анекдоты эти циничны, согласен; но гениальные среди них все равно есть. Как, например, такой: встречаются двое — новый русский и его бывший малоудачливый одноклассник. Новый русский хвалится:

— Я тут заводик прикупил… Ну, а ты как?
— А я, Петя, третий день не ем ничего.
— Ну что ты, старик! Надо себя заставить!

Честное слово, это стоит анекдота о голодающих детях Африки, которым Дед Мороз опять ничего не принёс, потому что он приносит подарки только тем, кто хорошо кушает.

Это особенность русского юмора — он всегда циничен, всегда на грани фола, но жизнь-то какая! Наш юмор, пояснял Искандер,— это след человека, который заглянул в бездну и вот теперь отползает обратно. Как без чувства юмора воспринимать известие о том, что 80 процентов россиян поддерживают президента и правительство — и ровно столько же россиян недовольны своим текущим положением? Им что, нравится, как президент и правительство ухудшают их текущее положение? Какой инструментарий, кроме иронии, поможет нам объяснить феномен популярности Николая Баскова, Регины Дубовицкой, женского детектива и Евгения Петросяна? Только самоирония, только уверенность в собственной априорной установке на дурной вкус! Да мы себя перестанем уважать, если не будем давать себе поводов для иронии. Благополучная Россия немедленно стала бы несмешной — а в несмешной стране мы жить несогласны, рутинная жизнь невыносима, как еда без соли.

Вот, навскидку, поводы для юмора за последний год. Предвыборная речь сына Ахмата Кадырова: «Когда победим, мы тут всех козлов уничтожим…». Козлы — это те, кому не нравятся Кадыровы. Борьба ЮКОСа с государством, аргументы сторонников ЮКОСа, убеждённых, что без олигархии Россия немедленно разорится — как будто не олигархия её разорила! Владимир Кара-Мурза работает теперь в котельной. Пенсии поднялись на 26 рублей. Абрамович купил «Челси». Да открывай любую газету и читай с любого места — что делать с этой информацией? Смеяться — грустно, но плакать-то давно уже смешно…

Решил это проверить и зашёл на информационный сайт. Санитарным нормам не соответствуют в России шестьдесят процентов школ — в том числе все школы, где больше трёх этажей (то есть и школа дочери тоже). Все они согласно новому распоряжению могут быть закрыты… Ребёнок обхохочется! На срыв чеченских выборов Аслану Масхадову выдано три миллиона долларов, сообщает агентство «Интерфакс» со ссылкой на российские источники. Это что же, они и выдали?! И наконец — на винно-водочном заводе нашли гранатомёт. Вероятно, террорист зашёл его взорвать, но спился, увлёкся и забыл о своей цели…

Ну как тут без юмора? Карамзин заметил: жестокость российских законов искупается исключительно недобросовестностью их исполнения. Сделаем поправку: трагизм российской действительности искупается исключительно её комизмом.
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №84, 2 августа 2019 года




Юмор кончился в стране


Наш д’Артаньян, Димуля Смолев,
Член нашей доблестной семьи,
Демонстративно арестован
За оскорбление ГАИ.

Сей случай прессой измусолен
И обсуждается везде.
Известно, что Димуля Смолев
Сыграл бойца ГИБДД.

Ему все кости перемыли
И усмотрели хитрый план
В том, что на съёмках, в перерыве,
Он притворился, будто пьян.

В фуражке, в форме полицейской
Изобразил похмелье он.
Морали нашей фарисейской
Был нанесён большой урон.

Одна из тех актёрских шуток,
Что практикует весь наш цех!
А Диме дали восемь суток.
Теперь он мучится за всех.

Тогда уж всех берите, что ли!
Я сам не вождь и не герой:
Мне отрицательные роли
Играть случается порой.

Нередко нарушал я нормы,
Так получалось, мужики, —
Дискредитируя и формы,
И должности, и пиджаки.

Алло, товарищ Колокольцев!
Унял бы ты своих зануд,
Своих московских комсомольцев,
Иль как их там теперь зовут!

Виват, гвардейцы кардинала!
Наш Смолев взят в своём жилье.
Такого пошлого финала
Не снёс бы даже Ришелье.

Система выказала норов,
И раз уж мода — всех сажать,
Давай посадим всех актёров,
Привыкших зло изображать.

В ближайшем будущем — не так ли? —
Уже и Гамлета, молю,
Хватайте прямо на спектакле
За непочтенье к королю!

Я русский шут, я весь отсюда,
Но юмор кончился в стране:
Такого полного абсурда
Не переиродить и мне.

За что сажать — не все равно ли?
Давно б — не правда ли? — пора:
За телесъёмку, за кино ли,
За мирный выход со двора,

За попеченье о прокорме,
За нежелание рожать,
За то, что ты ещё не в форме
И сам не начал всех сажать…

За написание глаголов…
За длинный нос… за громкий смех…
И не старайся, Богомолов:
Тебя посадят раньше всех!
berlin

Дмитрий Быков // «Новая газета», №84, 2 августа 2019 года




Юмор кончился в стране


Наш д’Артаньян, Димуля Смолев,
Член нашей доблестной семьи,
Демонстративно арестован
За оскорбление ГАИ.

Сей случай прессой измусолен
И обсуждается везде.
Известно, что Димуля Смолев
Сыграл бойца ГИБДД.

Ему все кости перемыли
И усмотрели хитрый план
В том, что на съёмках, в перерыве,
Он притворился, будто пьян.

В фуражке, в форме полицейской
Изобразил похмелье он.
Морали нашей фарисейской
Был нанесён большой урон.

Одна из тех актёрских шуток,
Что практикует весь наш цех!
А Диме дали восемь суток.
Теперь он мучится за всех.

Тогда уж всех берите, что ли!
Я сам не вождь и не герой:
Мне отрицательные роли
Играть случается порой.

Нередко нарушал я нормы,
Так получалось, мужики, —
Дискредитируя и формы,
И должности, и пиджаки.

Алло, товарищ Колокольцев!
Унял бы ты своих зануд,
Своих московских комсомольцев,
Иль как их там теперь зовут!

Виват, гвардейцы кардинала!
Наш Смолев взят в своём жилье.
Такого пошлого финала
Не снёс бы даже Ришелье.

Система выказала норов,
И раз уж мода — всех сажать,
Давай посадим всех актёров,
Привыкших зло изображать.

В ближайшем будущем — не так ли? —
Уже и Гамлета, молю,
Хватайте прямо на спектакле
За непочтенье к королю!

Я русский шут, я весь отсюда,
Но юмор кончился в стране:
Такого полного абсурда
Не переиродить и мне.

За что сажать — не все равно ли?
Давно б — не правда ли? — пора:
За телесъёмку, за кино ли,
За мирный выход со двора,

За попеченье о прокорме,
За нежелание рожать,
За то, что ты ещё не в форме
И сам не начал всех сажать…

За написание глаголов…
За длинный нос… за громкий смех…
И не старайся, Богомолов:
Тебя посадят раньше всех!