Tags: gq

lapti
  • ammosov

GQ абиделся

http://www.lenta.ru/news/2012/10/10/gqbykov/

GQ уличил Дмитрия Быкова в нарушении авторского контракта

Писатель Дмитрий Быков опубликовал колонку, заказанную ему журналом GQ, на своей странице в Facebook, а также на сайтах сторонних СМИ. Об этом 10 октября в своей странице в соцсети написал главный редактор GQ Михаил Идов.

"Оказывается, Дмитрий Львович Быков опубликовал свою колонку из сентябрьского GQ, заказанную, опубликованную и оплаченную этим журналом, не только у себя в фейсбуке, но и на сайтах 'Новой газеты' *и* 'Эха Москвы', - говорится в соообщении Идова. - С чем и поздравляю всех вышеперечисленных лиц, физических и юридических".

Речь идет о колонке "Сам - дурак", которая была опубликована в фейсбуке Быкова 26 сентября, а вскоре появилась в разделах "блоги" на сайтах "Эха Москвы" и "Новой газеты". При этом в GQ текст до сих пор не публиковался.

В беседе с корреспондентом "Ленты.ру" Михаил Идов рассказал, что соглашение GQ с Дмитрием Быковым позволяет ему публиковаться в других изданиях, однако это не означает, что автор может публиковать в разных местах текст, заказанный GQ. Идов признал, что возможность публикации такого текста в социальных сетях в контракте четко не оговорена и пообещал, что в будущем этот недочет будет устранен.

По словам Дмитрия Быкова, за публикацию колонки на сайтах "Эха" и "Новой газеты" он не получил ни копейки. Он рассказал, что "Эхо Москвы" часто публикует у себя тексты, написанные для других изданий. Колонка "Сам дурак" была взята из сообщества ru_bykov, где поклонники творчества писателя выкладывают все его произведения. Быков заявил также, что еще раньше принял решение прекратить сотрудничество с GQ, о чем сообщил Идову. Он предположил, что именно это решение спровоцировало реакцию главреда издания.

В "Новой газете" заявили, что опубликовали текст Быкова по договоренности с "Эхом Москвы". Руководитель пресс-службы издания Надежда Прусенкова признала, что редакция допустила ошибку, не указав, что текст написан для GQ, однако о том, что колонка была написана для этого журнала, в "Новой" узнали только сейчас. "Это все делалось не специально, не со зла, а исключительно по незнанию, - заявила Прусенкова. - Мы готовы добавить, написать и указать, что это было опубликовано ранее".

Главред GQ заявил, что надеется разрешить конфликт "полюбовно" и постарается добиться того, чтобы текст с сайтов был убран. Он отметил, что публикация колонки в соцсетях и на сайтах других изданий уводит у GQ аудиторию; кроме того, по мнению Идова, ценность авторской колонки, "которую можно прочитать на любом столбе", сомнительна.

PS. Редакторы, какие теги нужно поставить?
berlin

Дмитрий Быков // "GQ", №10, октябрь 2012 года




САМ — ДУРАК

Ну, в общем, они своего добились — дураки составляют большинство.

Я никогда еще не жил в обществе, где дураки составляют большинство, и это, надо сказать, совершенно новый, где-то даже революционный опыт. Мне возразят, что так это всегда и было, что дураки всегда составляют девять десятых любого сообщества, и сам я про это писал, но я ведь никогда не имел в виду население в целом. Я говорю о той самой одной десятой, которая считается мыслящей частью общества: она читает, пишет, ходит в кино, следит за политикой и комментирует ее. В разные времена Россия производила разные товары неодинакового качества: автоматы, танки, автомобили, искренних лоялистов, стукачей, диссидентов, эмигрантов (эта статья российского экспорта у нас особенно удачна), и все это куда-то двигалось, вертелось, вызывало живейший интерес. Нынешняя Россия производит почти исключительно дураков, но в промышленных количествах, превышающих любой спрос. Эти дураки преобладают во всех сферах русской жизни, включая интеллектуальную. В оппозиции они, кстати, тоже в большинстве, так что постоянные и однообразные претензии к этой самой оппозиции уже, надо сказать, несколько достали. Еще по Белоруссии было ясно, что ситуация не может быть иной: где катастрофически вырождается власть, там дуреет и оппозиция. Если хотите другой оппозиции, с которой не стыдно солидаризироваться, — давайте для начала поменяем власть, но ведь этого вам не хочется. Тогда станет очевиден и собственный ваш идиотизм. Разве кто-нибудь, кроме идиота, может задавать вопрос, какая у вас позитивная программа, людям, которые убирают с дороги дохлую лошадь? Их позитивная программа заключается в том, чтобы не было дохлой лошади, а их спрашивают, зачем они рвутся во власть. Они никуда не рвутся, их функция гигиеническая, они просто немного чувствительнее к запаху дохлой лошади, вот и все; но объяснить этого они тоже не могут, будучи дураками. Чувствительность к запахам еще не означает ума.

Признаки дурака многообразны, но остановимся на сущностных. Во-первых, дурак склонен обсуждать всерьез очевидные вещи, то есть ставить под сомнение аксиоматику того общества, в котором живет. Мне возразят (ах, мне всегда возражают! Нет бы дослушать до конца), что и Лобачевский поставил под сомнение аксиоматику Евклида; отлично, скажу я, — давайте отменим плоский мир Евклида и создадим другой, тогда и поставим под сомнение все аксиомы; но вы же не хотите! Вы хотите жить в постиндустриальном мире и при этом горячо спорить о национальном вопросе; хотите свободно ездить за границу — и ностальгировать по Сталину; желаете благополучия — и все-таки ненавидите свободу! Дураки спорят о том, хороши или плохи евреи, лучше ли всех русские, обязательно ли верить в Бога и не следует ли выслать из столицы всех инородцев, — и не понимают, что это не обсуждается, поскольку на дворе не Средневековье и за окном не Саудовская Аравия.

Во-вторых, дурак не умеет спорить. В споре его интересует только доминирование, аргументом ему служит только переход на личности, а точку зрения оппонента для него определяют только имманентные, врожденные признаки: живет за границей (или в русской провинции), является евреем (казаком), воспитывает детей (кота). То, что можно быть евреем, жить в провинции и воспитывать детей либо быть заграничным казаком и растить кота, уже не укладывается в сознании дурака. Он мыслит паттернами.

В-третьих, дурак не способен взглянуть на процесс вне устоявшегося контекста: для либерального дурака СССР однозначно плох и не содержит ничего прогрессивного; для тоталитарного дурака все, кто жил в СССР после Сталина, разваливали великую империю.

В-четвертых, дурак очень мало читал. Он вообще мало знает, но чтение в принципе дается ему с трудом: «Я этого не читал и не буду», «Это пусть читают п...сы», «Я лучше почитаю такого-то» (называется близкий друг или сосед, чаще всего завсегдатай стихов.ру).

В-пятых, дурак — почти всегда конспиролог. Он не верит в ход вещей, но свято верит в мировые заговоры: «близнецов» взорвал Буш, Ельцин — масон, Путину мешают англосаксы. Большинство теорий, выработанных дуракам и, неопровержимы именно потому, что нельзя ни доказать, ни опровергнуть существование мирового заговора. Дурак не знает, что такое критерий Поппера. В его голове не может уместиться мысль о том, что верной или неверной может быть только опровержимая теория — все остальное не теория, а хер моржовый, который совершенно неопровержим в своей наглядности и простоте.

В-шестых, дурак никогда не видит себя со стороны. Он не способен к самоиронии, но это бы пусть; большинство дураков — мономаны и теряют всякую критичность, садясь на своего конька. С ними даже можно общаться, но ровно до тех пор, пока речь не заходит о евреях, педофилах или эльфах.

Почему дураков стало так много — вопрос неоднозначный: проще всего сказать, что их продуцирует путинское начальство, заинтересованное в легкости управления. И это даже логично, как всякая теория дурака. На самом деле это процесс многофакторный, и факторов этих — вечное проклятие не— дураков! — знающие люди называют множество; от глобального потепления до всеобщего распространения интернета. Факт тот, что мыслящая часть России впервые деградировала до такого уровня, что дискуссии в этой среде сделались невозможны, прогнозы насчет будущего бессмысленны, а бесконечные хождения по кругу и повторения пошлостей из эксцесса превратились в норму. Ни один кружок гимназистов, ни одна боевая группа террористов, ни одна компания подпивших вистующих чиновников не выглядела так безнадежно, тупо и агрессивно.

Возникает естественный вопрос: зачем? Мы часто задумываемся о целях Божиих, но не нашли еще ответа на бернсовское вопрошание: Господь во всем, конечно, прав, но кажется непостижимым, зачем он создал прочный шкаф с таким убогим содержимым. Мы и, вообще-то, не знаем конечной цели творения, но как-то нам нравилось думать, что одной из его возможных целей является прогресс. Однако каково это — вообразить, что регресс не менее важен, что без него мы, может быть, не ощутим должного смирения, что всякому Возрождению должны предшествовать темные века? А может, суть не в Возрождении вовсе, и у дурака есть столь мощный компенсаторный механизм, что нам и не снился? Вдруг это иррациональное чутье, удивительное физическое совершенство или способность затормозить прогресс? Предсказал же Леонов в «Пирамиде», что человечество обречено на деградацию, иначе оно уничтожит себя и мир?

Казалось бы, в обстановке этой тотальной и нарастающей бессмыслицы все труднее сохранять оптимистический взгляд на вещи (оптимизм как раз не является признаком дурака — дурак бывает оптимистом только на собственный счет, а миру он чаще всего пророчит гибель; то, что в случае гибели мира погибнут и дураки, в их головы не вмещается). Однако есть во всем этом и нечто действительно вдохновляющее: существует точка зрения, что Господа вообще не интересуют наши дела — его интересуют наши души, которые мы и должны вернуть, по Кушнеру, «умирая, в лучшем виде». Об этом писала Цветаева — вы, уверяла она Бессарабова, растрачиваете себя на мелкие добрые дела для недобрых людей, которые их не оценят, а надо над душой своей работать, другого смысла ни в чем нет! Это эгоистический, но здравый взгляд на вещи. Я не знаю, для чего предназначены наши души, — может, страшно подумать, для нас самих, ибо с воспитанной душой человеку легче, — но единственное, чем имеет смысл заниматься, по-моему, это именно разнообразное развитие, закалка, шлифовка и прочие полезные манипуляции с собственной душой.

Так вот, говорю я, есть мнение, что один из самых острых, тонких и сильных инструментов, эту душу обрабатывающих, — как раз жизнь во времена дураков, без каких-либо перспектив, с ощущением полного исторического тупика.

Приходится признать, что меч закаляется не только в огне, но и в говне.
.
berlin

Дмитрий Быков // "GQ", №7, июль 2012 года




ПОХИЩЕНИЕ ВЕКА

Пришло время разобраться, что такое святотатство и как с ним жить.

Святотатство в наши дни ± модный термин, и о сути его следовало бы договориться. Означает он в буквальном смысле «похищение святынь» (татство, татьба ± кража), но поскольку защитники фундаментальных ценностей у нас в массе своей люди малограмотные, им в упоминании татства слышится что-то отеческое, то есть речь идет о хулении святынь дорогих предков. А за дорогих предков они глотку перервут. Итак, для начала объясняем, что «тятя, тятя, наши сети» и «крадется, аки тать в нощи» ± принципиально разные сущности. Засим поясним, что изначально святотатство, оно же кощунство, связано именно с похищением сакральных предметов или повреждением их, и в этом смысле больше всего святотатствуют сегодня те, кто громче всех кричит «вяжи кощунников». Потому что это они занимаются присвоением святынь без всякого на то права, и говорить об этом даже скучно, потому что вещи-то все очевидные.

Первейшим святотатством, то есть похищением святынь, является присвоение церкви государством. В России это сделано давно и, собственно, никогда не было иначе ± поскольку и само крещение Руси было инициировано сверху. Связь государства и церкви была явлением повсеместным, но благополучно распалась. В России православие давно задыхается в объятиях власти, и не сказать, чтобы иерархам такое положение вовсе не нравилось; наверное, и народу по-своему нравится такое положение дел, при котором он делегирует своей худшей части все права по управлению территорией, а сам предается чему-нибудь более интересному. Народ слегка переменился с появлением всеобщего среднего образования, а также интернета ± и, кажется, уже не готов терпеть это вечное разделение страны на бездарную элиту и бессильную толпу; но то народ ± он ведь эволюционирует, умнеет. Что до русского богословия и вообще местной православной мысли, они недалеко ушли вперед с момента отлучения Толстого от церкви, поскольку вся аргументация в тогдашней полемике иерархов с Толстым буквально воспроизводится сегодня в любой дискуссии между православными теоретиками и их осторожными критиками. Если бы православие модернизировалось, как предлагали Мережковские, обновилось, как предполагал митрополит Введенский, или хоть интеллектуализировалось, как надеялись многие богословы, ныне запрещенные в служении, ± оно бы, вероятно, восстало против этого хронического святотатства и удалилось от власти с понятной брезгливостью; но не тут-то было. Любой вопрос о том, почему церковь не призывает к милосердию, охотно поддерживает государство в любых карательных кампаниях и вообще подозрительно охотно его благословляет, не брезгуя также дружить с байкерами и погромщиками, вызывает встречный вопрос о том, когда вы в последний раз причащались. Это ничуть не аргументированней вопроса «В каком полку служили?», задаваемого профессиональными военными в ответ на любую критику со стороны гражданских. Гражданские бы и помалкивали, впрочем, когда бы фельдфебели от православия не лезли со своим уставом в такие сугубо светские дела, как культура, юриспруденция или образование.

Похищение святыни произошло в России с благословения самих похищаемых ± это тот самый случай, что и в Риме, когда похищенные сабинянки бросились умолять отцов и братьев, чтоб не разлучали их с римскими мужьями. Как-никак уже дети, все такое. Церковь имела в России все шансы ± в особенности после падения коммунистического режима ± сделаться независимым и наиболее влиятельным духовным институтом, но, видимо, существования вне государства она себе уже не мыслит. Именно этим объясняется расцвет русского сектантства, наступивший уже в позапрошлом столетии: вера народу нужна, но государственной веры он не хочет. Сегодня Россия ± еще более сектантская, а отчасти и языческая страна, и продолжаться эта ненормальная ситуация будет до тех пор, пока церковь не сделает нового выбора между народом и властью: либо врачевать духовные болезни общества, помогать каждому в поиске Бога и себя ± либо служить во всех смыслах этого слова: позировать рядом с первыми лицами, обрастать имуществом и воевать с интеллигенцией. Кстати, вот уж кощунство так кощунство: церковь в последнее время ± разумею официальную РПЦ ± честит интеллигенцию почем зря, а ведь именно интеллигенция была при советской власти главной хранительницей веры. Но теперь, когда годы гонения забыты и ценнейший опыт сопротивления государственной казенщине утрачен начисто, интеллигенцию ненавидят именно за то, что она об этих годах слишком живо напоминает. Интеллигенция, повторяют новые ревнители православия (большей частью из бывших комсомольских вожаков), идет в церковь не учиться, а учить, не спасаться, а спасать! Такая позиция не предполагает ни аргументации, ни спора.

Святотатствуют отнюдь не те, кто проводит панк-молебны (тут следовало бы ритуально повторить, что я не одобряю панк-молебнов, но это уже стало пошлостью; Pussy Riot сыграли на опережение ± в ответ на этот молебен в масках православные идеологи предстали как раз без масок, и стало ясно, что акция случилась вовремя). Святотатствуют те, кто испрашивает у церкви (и неизменно получает) благословения на новые закручивания гаек, на агрессию, ложь, цензуру... Святотатство ± попытка похитить у церкви главные принципы ее функционирования и перенести их на государство. В церкви нет и не может быть демократии, равно как и гуманизма, поскольку ее главная цель ± служение Господу. Но в государстве все это как раз должно быть, поскольку главная его цель ± служение обществу. Церковь охотно предоставляет государству неприкосновенное право считаться духовным институтом ± тогда как у государства нет ни малейших прав на духовность: оно в этой области не авторитет.

Что же, никто не видит, не понимает всего этого? Да все понимают, и первый же социальный катаклизм заставит миллионы издеваться над официальной, извращенной религиозной доктриной, которую власть выдает сегодня за православие. Но в том-то и беда, что население России лишь по сигналу способно заговорить об очевидном, а до того терпит и приноравливается, не замечая, как это терпение разрушает души и растлевает умы. Все понимать и молчать ± наш национальный спорт, и только благодаря повальному увлечению им у нас можно похищать любые святыни ± права, веру, Родину. Может, мы потому так легко и отдаем их всякого рода духовным мертвецам, что сами не очень представляем, что с ними делать?
.
berlin

Дмитрий Быков // "GQ", №5, май 2012 года




ПРИВЕТ, БЕЗДНА!

Слово о художниках и артистах, не стесняющихся падать ниже некуда.

Сегодня самое подходящее время, чтобы поговорить о новом декадансе. Под декадансом здесь понимается не столько культ упадка, сколько умение и желание быть плохим — это мощный творческий стимул. Иными словами — сознательное стремление художника к предельному моральному падению, поскольку в этом падении ему якобы открываются новые горизонты. Типа «счастлив, кто падает вниз головой — мир для него хоть на миг, но иной».

В России, как мне уже приходилось писать в давнем эссе о Некрасове и Бодлере — ровесниках и почти близнецах, если рассмотреть их сквозные мотивы и эстетические открытия, — самодержавие здорово отвлекало людей от собственно жизнестроительских задач: оно само выстраивало им биографии. Но биография честного борца — совсем не то, что нужно poète maudit (выражение «проклятый поэт» все же не совсем точно передает смысл — речь идет именно о безнравственности, гнусности, авторской установке на падение). Поэт, ведущий себя наиболее отвратительным образом в надежде найти на дне абсолютную внеморальную истину, — явление весьма распространенное в западной традиции, где поэтами дело не ограничивается: Селин, скажем, или Кроули, которого я осмеливаюсь назвать лучшим из англоязычных прозаиков начала XX века, сразу после блистательной плеяды Киплинга, Честертона, Шоу и т.д. Чего только не делали эти ребята, чтобы добыть откровение, — курением опиума, как скромняги вроде де Куинси, они далеко не ограничивались. Тут и разнузданный промискуитет, как называли это в советских предисловиях, и нищета, и шантаж, и прямое убийство (которое приписывают как раз Кроули, во что верится с трудом); словом, в России такой типаж был всего один — Александр Тиняков. Этот избрал карьеру профессионального нищего, якшался с самыми непотребными проститутками, спивался и вдобавок доносил на коллег в ЧК. Большим поэтом это его, правда, не сделало, но в историю литературы он вошел, точнее, по-горлумовски вполз. Сегодня тиняковщина гораздо разнообразнее. Вот, скажем, в одной псевдолитературной газете телевизионный квазиобозреватель утверждает: сегодня нужно большое мужество, определенная дерзость, чтобы быть на стороне Владимира Путина. Согласен. Скажу больше: те, кто активно участвует в культурных мероприятиях власти, — не жалкие подлизы, прилипалы или наймиты, но отважные, без пяти минут героические люди. Саморазрушители, новые декаденты, стремящиеся отыскать в безднах падения выход из надоевшей постмодернистской парадигмы. Держу пари, что со временем это именно так и будет называться: признаем же мы право д’Аннунцио, Гамсуна, Паунда, того же Селина или Рифеншталь на эстетическую поддержку фашизма. Да, это вытекало из их убеждений. Они так видели. Гитлер — продолжение европейского модернизма (даже, пожалуй, оккультизма) другими средствами, оживший персонаж паралитературы о мировых заговорах; он отчасти ведь и воспитан этой литературой. Такого добра на рубеже веков было завались, просто мы не изучаем ее всерьез, хотя о сдвигах в массовом сознании свидетельствует именно массовая культура — Габорио, Крестовский, Клод Фаррер, которого Набоков считал прямым предтечей фашистов. Но если эти вполне добропорядочные авторы детективов всего лишь играли с идеей мирового заговора — и готовили фашизм, так сказать, идеологически, — то проклятые литераторы с их презрением к морали заранее репетировали фашистский modus vivendi. Экстаз падения — с полным пониманием происходящего, потому что совесть, вопреки Геббельсу, вовсе не химера, — мощный, хотя и второсортный источник вдохновения: есть подвид художественных текстов, главным результатом которых является не читательское, но авторское опьянение. Читателю, как правило, ни жарко ни холодно, потому что к подобным возбудителям прибегают обычно весьма второсортные литераторы; но автор в экстазе, его пьянит снятие запретов, его внутренний Хайд высвобождается, и хотя на выходе мы видим, как правило, весьма банальный набор хриплых экстатических лозунгов, автор искренне убежден в том, что проник в бездны.

Конечно, эти бездны тоже весьма второго сорта: как сказано у Новеллы Матвеевой в мудром сонете «Подсознание», «Но чтоб до истин этих доискаться, не надо в преисподнюю спускаться». Однако не сомневаюсь, что горячо поддерживающие власть художники — отлично сознающие, что поддержка заведомого победителя прагматически бессмысленна и эстетически безобразна, — искренне надеются на прозрение. Думаю, что Евгению Миронову, которого вообще интересуют бездны (не зря же он так плотно занимается Достоевским), полезно или по крайней мере любопытно почувствовать себя подпольным типом; не сомневаюсь, что и у Чулпан Хаматовой, давно не баловавшей своих поклонников выдающимися работами, появится новый бесценный материал. Станислав Говорухин тоже снимает в последнее время как-то беззубо — так вот ему небывалый опыт погружения на дно, и тут он преуспел больше других, проведя по ведомству дерьма почти всех коллег. Дерзость не в том, чтобы противопоставить себя либеральным коллегам, а в том, чтобы публично и страстно встать на сторону зла. Зло, конечно, не Путин: в том, чтобы голосовать за Путина, ничего аморального нет. А вот кричать про шпионов и про оранжевую угрозу, отлично сознавая, что все это бред собачий, — да, тут падение, риск, свист в ушах. Буйствовать с мандатом на буйство и бузотерствовать с разрешения всех святых, как называли это в 20-е Пастернак и Мандельштам, — это отличный опыт мерзости, позволяющий, должно быть, увидеть ад изнутри. Отважно защищать того, кто сам кого хочешь схрумстает, спасать репутацию ОМОНа, ломающего руки журналисткам, клеветать на друзей, известных тебе многие годы с наилучшей стороны, — да, это maudit-style, который не раз еще выручит мастеров культуры, находящихся в тупике. И потом, почему это обязательно плохое искусство? Были же шедевры у Рембо. Правда, поди пойми, что тут было причиной — отвратительный характер, полный аморализм или все-таки молодость, молодость, черт бы ее побрал.
.
berlin

Дмитрий Быков // «GQ», №4, апрель 2012 года




ГЕНЕТИЧЕСКОЕ ПОСЛЕДСТВИЕ

Лишние люди и потерянные поколения — самые живучие и опасные мифы.

В очередной раз принимая экзамены у своих первокурсников, я с некоторым ужасом убедился в живучести штампов советского литературоведения: двадцать лет как нет советской власти, а роман Пушкина «Евгений Онегин» все еще о драме лишнего человека, и «Герой нашего времени» про то же самое. Настала пора все-таки разобраться с лишним человеком, которого нет и никогда не было — как не бывает и потерянных поколений: есть лестные самоназвания, и на эту тему лучше всех высказался мой любимый художник Василий Голубев. На его ранней картине спившийся мужичонка назидательно грозит пальцем коммунальной соседке, а изо рта у него выплывает надпись: «Я не говно, а генетическое последствие».

Приятно называть себя потерянным поколением и валить все на мировую войну (хотя, в сущности, чего уж приятного? Сам Хемингуэй никогда себя не терял, работал себе, как Карло, а лестное определение Гертруды Стайн примеряли на себя алкоголики или душевнобольные). Еще более лестно числить себя лишним по внешним причинам — и действительно, подавляющее большинство людей в России лишние, но Онегин тут совершенно ни при чем. В сущности, и роман у Пушкина совершенно не об Онегине, это стандартный пушкинский прием, подмеченный еще Синявским: все делается не напрямую, по диагонали. «Капитанская дочка» — не про капитанскую дочку, «Пиковая дама» — не про пиковую даму и даже не про тайную недоброжелательность, и только «Метель» более или менее про метель, и то в смысле метафорическом. «Евгений Онегин», разумеется, скрытая автобиография, да только протагонист там не Онегин, который Пушкину глубоко отвратителен, поскольку он, во-первых, дурак, а во-вторых, хоть и невольный, а убийца поэта. Онегин может считать себя хоть несостоявшимся Наполеоном, хоть пасынком эпохи, хоть разочарованным денди — но пушкинский диагноз изложен черным по белому: «Слов модных полный лексикон. Уж не пародия ли он?» Татьяна имела с десяток женских прототипов и один мужской — собственно пушкинский,— а потому именно ее судьба составляет стержень романа: Онегин придуман исключительно для того, чтобы свести счеты с несколькими старшими товарищами, отравившими пушкинскую молодость. Первый из них, разумеется, Александр Раевский, который в Онегине и узнается, с той лишь поправкой, что у Раевского есть хоть талант, хоть дурновкусное демоническое обаяние, а в Онегине вовсе ничего, кроме, так сказать, следования тренду.

С самим понятием лишнего человека придется разбираться отдельно, поскольку существует оно только в России, но до сих пор у нас толком не определено. Лишний человек — это вовсе не бездельник, которому наскучила праздность, и не ветреник, которому осточертели женщины. Это государственный ум, человек с несомненными лидерскими и организаторскими качествами, аналитик и футуролог, историк или социолог, которому в нормальной государственной структуре немедленно нашлось бы место, но поскольку в России надобны не умные, а верные, по точной формуле Стругацких, этот человек не находит себе места. Лишним здесь является любой, кто не встроен в госпирамиду, а поскольку пирамида эта с годами снижается и упрощается, количество лишних — а главное, их процент в обществе — неуклонно растет. В царской России лишними были все искренние патриоты (искренние западники еще как-то пристраивались, но русофилов тут боялись как огня — ведь им не все равно!), а также большая часть революционных радикалов; говорю о «большей части», потому что из некоторых получались отличные провокаторы. В России советской лишними были сначала дворяне, потом образованный класс, потом их частично реабилитировали, и лишними — то есть самыми опасными, отовсюду вытесняемыми,— стали мыслящие пролетарии. Собственно говоря, лучшее определение лишнему человеку дал Владимир Гусев в статье о «Докторе Живаго»: по его мнению, так в русской традиции называется человек, соотносящий себя с вневременными ценностями, а не с лозунгами момента; скажем проще — лишним становится любой, кто начинает задумываться и выпадает из социальной ниши. Ниши умного патриота — или честного мыслящего труженика — в России нет: труженик должен быть туп, а патриот продажен, чтобы его на госслужбе было чем шантажировать.

Классический лишний человек — не столько Печорин (в его таланты нам предлагается верить на слово, на основании одного только «Журнала»), сколько его создатель. Лермонтов в молодости — романтический патриот, страстный любитель всего русского, апологет народа-победителя, в сравнении с которым даже Наполеон выглядит «трехнедельным удальцом»; поздний Лермонтов — изгой, о котором император в кругу семьи отзывается «собаке собачья смерть». Превращать друзей и апологетов во врагов и жертв система выучилась безукоризненно. Сегодня лишние в той или иной степени — практически все, кто не занят в госструктурах или на добыче сырья, и именно с этой ситуацией нам предстоит справиться в первую очередь, когда «серая слизь», как называется один из лучших современных романов, сползете России. Сегодня категорически нечего делать всем, кто что-нибудь умеет, и уж подавно незачем жить тому, кто хочет работать. В России действует абсолютный экономический закон гибнущих систем: заработать можно чем хотите, кроме работы. Более того: чем трудней, важней и осмысленней деятельность, тем более она затруднена. Это справедливо и для царской бюрократии, и для большевистского единого боевого лагеря, но особенно верно это применительно к сегодняшней России, где работать — уже значит приближать кризис. Ведь для гнилого дома опасно любое движение, а всего опаснее плотник.
.
berlin

Дмитрий Быков // "GQ", №3, март 2012 года




«ПРЯНЕНЬКОГО ХОЦЦА»

Монолог типичного представителя власти — где в этой беспощадной правде фальшь?

«Недавно зашел в магазин — полки ломятся. Ломятся полки! И по бросовой цене, хотя — супермаркет, не «Пятерочка» какая. Бананы, лимоны. Помню, в детстве, при совке, два часа стоял за бананами — и не досталось. И все одобряли как милые. За границу не поехать — раз, в институт не поступить — два, порнуху не посмотреть — три. Сейчас: в Турцию любую езжай — не хочу, бананы лежат свободно, институтов понаделали из каждого техникума, порнухи вообще завались, включил телевизор — одно только насилие и педофилия, непонятно, куда смотрит церковь и нравственная цензура. Чего не нравится? Зажрались и засрались, вот как я скажу. Но ведь недовольны именно те, которые зажрались: вот он базовые потребности удовлетворил — покушал, покакал,— и ему хочется остренького. Пряненького хоцца. И он повязывает себе белый гондон и идет на площадь нам тут раскачивать, очень быстро забывая, как у нас было тут еще совсем недавно. Он берется давать тут советы человеку, который спас от распада, остановил, не дал расхитить нашу политую кровью предков воду, поскольку по запасам пресной воды мы, безусловно, на первом месте, а это сейчас стратегический ресурс номер один.

Поймите: вы только против. Ничто прекрасное, светлое, радостное не делается из желания быть против. Нужно за. Нужен позитив, а где ваш позитив? Вы не хотите вот этих, но кого вы хотите? Вы, может быть, хотите N, которого сфотографировали на бабе? Не важно, что это была жена. Важно, что его на ней сфотографировали, это конец, конец его как политика, мы все видим этот конец. Вы, может быть, хотите Q, который ругается матом по телефону? Вы, бдь, хотите этого, нах, пидора, позволившего себе выругаться матом, ёба, по телефону?! Или вы, может быть, хотите старого ублюдка D, который требует вернуть нас в коммунизм, сука, в ГУЛАГ, при котором я, вот такой маленький, стоял два часа за бананами и не выстоял, и описался, и плакал потом всю ночь?!

Если вы за демократию, то давайте уж тогда за демократию, давайте уж тогда единообразно, чтобы один закон применялся ко всем. Вы меньшинство, мы вас услышали, спасибо. Но давайте уважать мнение большинства. Большинство при любом подсчете, при абсолютной прозрачности убедительно на стороне власти. Что же вы так: мы ваши права уважили, а вы наши нет? Давайте честно. Вот давайте честно, по-мужски. По-любому, при самых честных опросах, ну ясно же, что альтернативы же нет. Мы уважаем новый креативный класс, в конце концов, мы сами воспитали этот класс.

Мы дали ему страну в руки, мы сохранили ему эту страну, и теперь, может быть, действительно можно уже что-то разрешить.

Мы согласны даже разрешить, чтобы были выборы глав регионов. Чтобы заменить миноритарный принцип мажоритарным или наоборот. Чтобы наконец один федеральный канал — пусть это по традиции будет НТВ — позволял себе все то же самое, но с обратным знаком. Но давайте все-таки не забывать, кто сохранил всю эту стабильность, кто вообще сделал так, что вы живы до сих пор. Потому что ни для кого же не секрет, что мировой кризис обостряется и турбулентность возрастает. Мы хорошо прошли кризис, все упали, а мы нет, потому что нам было неоткуда. Наверное, да, мы допускаем, что если кто-то хорошо кушает и много какает, ему хочется теперь какой-то, извините, свободы. Но ведь это 5% городских бездельников, которые в жизни своей вот этими руками ничего тяжелее банана не держали. В отличие от нас, которые не держат и банана, потому что не покладая рук размахивают ими перед лицом таких зажравшихся засранцев, как вы.

Мы понимаем, что кому-то хочется движухи. Что кому-то, может быть, простите, бабы не дают или мужики, есть еще такие любители мужиков и даже любительницы, и им никто не дает, а хочется развлечений. Но надо понимать, что всему этому пролетариату и крестьянству, зажравшемуся в 1917 году по самое не могу, тоже хотелось движухи, и мы за это уже один раз заплатили. Мы заплатили за это полетом Гагарина в космос, Великой Победой и ГУЛАГом, причем за границу ездили только в Болгарию, а бананов не было вообще. Надо видеть, что происходит в Грузии, потерявшей 20% территории, пресмыкающейся перед Западом в нищете, и в Украине, на брюхе ползающей перед Евросоюзом, и в Америке, где сокращены все социальные программы и наблюдается серьезный дефицит пресной воды.

Потом, надо же понимать, что такое Россия (конфиденциально понижая голос). Мы говорим, конечно, что суверенитет и все такое, и что мы значительно лучше всех. Но надо же себе представлять. Как уже было сказано, это ледяная пустыня, по которой ходит лихой человек. Вы должны понимать, что нацисты уже вот, уже здесь, уже мы вырастили их и выпустили, и они готовы. И что эти люди, которые на своей жене ругаются матом по телефону, — они уже один раз прожрали и просрали страну, они уже в 90-е все тут сделали, что могли, но им надо отрабатывать деньги, и вот он и снова выводят на площадь разнузданные стада хомяков. Жалко мне вас. Вы же не понимаете, куда вас ведут. Вас используют, выбросят, вами подотрутся, потому что они зажрались, много срут и непрерывно должны кем-то подтираться. Вы понимаете, что революция — это не когда на площадь выходят зажравшиеся читатели журнала «Афиша», а когда на улицу выходят засравшиеся читатели «Лайф Ньюс» и идут уплотнять читателей «Афиши». Вы этого хотите? Тогда терпите.

Я вообще считаю, что Россия никогда еще так хорошо не жила. Назовите мне время, когда она жила так хорошо. Когда бы полки так ломились и открывались такие возможности, а если вам пахнет, вы в любой момент можете уехать. Никогда еще так не было, чтобы главным преимуществом страны считалась возможность беспрепятственно ее покинуть, — а теперь стало. И не забывайте, что вчера открылся новый, между прочим, совместный с Францией завод по производству пюрешных давилок, и это, сейчас посмотрю, у меня здесь записано, 685 рабочих мест. А что касается злоупотреблений, то выявленное в Хвостищеве злоупотребление местного чиновника, который сказал и не сделал, расследовано и наказано, совершена гражданская казнь, публично плюнули, утонул, семья получает пособие. И так будет с каждым, особенно с теми, которые жрут, срут и не чувствуют благодарности».

...Все это они повторяют на разные лады, мешая ГУЛАГ с Гагариным. И особенно они любят повторять про то, чем все кончается, — забывая о том, что кончается все примерно одинаково, и важно не то, как это кончится, а то, сколько минут за свою жизнь вы были людьми. Они никогда не пробовали, им этого не понять.
.
berlin

Дмитрий Быков // "GQ", №2, февраль 2012 года

Дмитрий Быков

БЕЗ СРОКА ДАВНОСТИ

Стоит ли возвращаться к нераскрытым преступлениям?

Поговорим сегодня не о политике, а об одном странном психологическом эффекте: в Штатах возобновлено расследование таинственной гибели Натали Вуд, и детали той ноябрьской ночи, когда она вдруг выпала за борт яхты «Великолепие», заново обсуждаются тысячами добровольных экспертов. Спорят о том, семь или восемь бокалов вина она выпила, и можно ли было с соседней яхты расслышать таинственные женские крики, и откуда могли взяться следы ногтей на борту лодки, которую она зачем-то спустила на воду (собираясь, видимо, бежать с «Великолепия», где насмерть ссорились ее муж Роберт Вагнер и партнер по последнему фильму Кристофер Уокен). Чувство примерно такое, как при чтении моего любимого сборника американской эссеистики — «Нераскрытые преступления»: когда речь идет о деле Джека Потрошителя или о загадочной истории Мартина Герра,— страшно, но не так страшно, как при чтении документов относительно свежего дела «Зодиака», или «Черной орхидеи», или «Дела Риты Горгоновой». Кстати, именно «Дело Горгоновой» Януша Маевского было, пожалуй, самым страшным фильмом моего детства: он так мне врезался в память, что, пересмотрев его тридцать лет спустя, я помнил, как выяснилось, почти каждый кадр и каждую реплику. И причина не только в том, что дело там показано нераскрытое, загадочное, с массой неподтвержденных версий и очевидных противоречий в любой гипотезе,— а и в том, что умный Маевский выбрал для картины псевдодокументальную стилистику. Документальная трагедия, да еще без развязки, всегда мощней художественной — потому что вымысел милосерден: мы всегда можем махнуть рукой — да ну, ничего не было… Было, все было! Фильм поставлен по протоколам судебных заседаний и очеркам тогдашних газет. Это преимущество документальности отлично поняла Анна Матвеева в лучшей своей книге «Перевал Дятлова», где рассказывается тоже подлинная и тоже до сих пор не раскрытая история туристической группы, которая погибла на горе Отортен в 1959 году.

Как ни странно, в этой виртуозной книге — бессознательно-виртуозной, думается мне, ибо автор был неопытен,— страшней читать не версии, не протоколы вскрытий и уж подавно не рассуждения о возможных мистических причинах катастрофы, а списки имущества, обнаруженного у туристов в рюкзаках. Байковые портянки, блокноты с записями тогдашних туристских песен, стенгазета «Вечерний Отортен», изготовленная в последний вечер… Почему эти будничные, сугубо бытовые вещи производят столь дикое впечатление? Вероятно, потому, что опускают трагедию в быт, доказывая, что происходила она не где-то там, а рядом: студенты из группы Дятлова пели те же песни, что наши родители, учились в тех же свердловских институтах, что и ныне стоят, переименованные… Особая грусть в том, что все они были такие советские, в лучшем смысле, так гордились спутником, так ждали первого выхода человека в космос (и не дождались),— и сейчас были бы, скорей всего, разочарованными, вечно брюзжащими МНСами или преподавателями на пенсии, голосующими за коммунистов. Быт показывает, насколько все рядом. Даже если речь идет о Натали Вуд, которую никто из россиян не воспринимал как соотечественницу, даром что она была по рождению эмигранткой Наташей Захаренко.

Впрочем, дело не только в этом — документальные расследования тех же трагедий XIX века не производят впечатления столь гнетущего. Ноябрь 1981 года, когда погибла Натали Вуд (следствие возобновлено спустя ровно 30 лет), был на моей памяти,— и эта тридцатая годовщина острей, чем любые воспоминания или старые газеты, дает нам почувствовать разрушительную работу времени. Штука, видимо, вот в чем: Вуд осталась там, в той эпохе, где ее последний фильм — триллер «Мозговой штурм» — мог выглядеть мрачной антиутопией о проникновении в чужой мозг. Мы живем в эру всеобщей прозрачности мозга: поди объясни человеку 1981 года, что такое интернет, айпад, айфон, какова стала степень нашей интеграции в общий человейник… Больше всего, пожалуй, действует сочетание этой чужой застывшей жизни с нашей собственной: мы понимаем, что будущее, до которого мы не доживем, для нас непонятно, непредсказуемо, тотально чуждо. Так же чуждо, как для Натали Вуд, воскресни она сегодня,— ипотечный кризис или бесконечная иракская война.

В том-то и дело, что в бесконечных расследованиях и переследованиях этих дел, у которых нет и никогда уже, видимо, не будет разгадки,— убитые ненадолго воскресают, как воскресает интерес к ним; и нам приходится вступать с ними в странный заочный диалог, в котором они лишь растерянно понимают, насколько безнадежно мертвы. Может быть, поэтому в мое сознание никак не помещается мысль о бессмертии души: о чем мне говорить, допустим, с японским рыбаком X века? Не надо думать, будто любовь, ревность, работа во все времена одни и те же: количество переходит в качество, средневековый человек не поймет половины тех чувств, которые мучали человека Просвещения, а тому неясно, что творилось в революционной России… У человека новых времен работают другие мышцы, другие участки мозга, он утрачивает прежние навыки вроде предсказания погоды и связи с почвой; человек 1981 года — антропологически другой. За 30 лет мы изменились необратимо, и ускорение этих перемен — раньше на такой скачок потратилось бы лет восемьдесят, как бы не сто,— становится причиной неосознанной депрессии: если человек, умерший 30 лет назад, ничего не понял бы в сегодняшнем мире, откуда мне взять контакт с собой тогдашним? Я не могу вспомнить себя, тогдашнего школьника, потому что страны, где жил этот школьник, нет на свете, и половина ее реалий исчезла безвозвратно. А ведь этот школьник во мне, я ношу его в себе — и почти ни о чем не могу с ним договориться: его критерии, правила, его требования к реальности — другие. И с этим непониманием ничего не сделать: человек XIX столетия жил и умирал в одной вселенной. Человек XXI века меняет эти вселенные не как перчатки, но, скажем, как зимние сапоги. И вещи, напоминающие нам о прежних временах, болят, как живые: я не могу бывать в местах моего детства, и даже выезд на дачу — дополнительная печаль. Я ведь ее не перестраивал, только ремонтировал: стоит, как в 83-м.

Ужас, когда из темных вод — которых она боялась при жизни, словно предчувствуя такую гибель,— всплывает ничего не понимающая Натали Вуд. Явление призрака не тем страшно, что иррационально,— а тем, что с ним уже не может быть общего языка. И сколько этих призраков каждый из нас носит в себе — мы узнаем только после смерти, а верней всего, никогда не узнаем.

Не трогать бы им это дело: счастливей никто не станет, а объективной истины вообще нет.
.
berlin

Дмитрий Быков // "GQ", №1, январь 2012 года




ХОРОШО СМЕЯТЬСЯ

Голливуд и сатирики спасают Россию от полноценной автократии.

противников социальной сатиры завелся аргумент, который интересно обсудить. Прочие их аргументы обсуждать неинтересно: авторы занимаются русофобией, обслуживают интересы Кремля (т.е. недостаточно зубасты), отвлекаются от серьезных дел вроде сочинения лирики или съемок в чем-нибудь великом. Но есть аргумент, который заслуживает рассмотрения: социальная сатира выпускает протестный пар, который в результате уходит в гудок. В конечном итоге сатира нужна режиму, поскольку как бы легитимизирует его: все всё понимают, издеваются и терпят. Если бы недозволенные полусвободы, они бы, конечно, не терпели.

Возражения не так очевидны, как кажется. Можно усомниться в политической активности масс, которые, если бы пар не уходил в гудок, давно бы уже довел и давление этого пара до социального взрыва. Масса нынче такая пошла, что на улицу ее не выгонишь даже самым наглым ущемлением прав — в крайнем случае уедет из страны или с женой поскандалит, это уж кому что по средствам. Впрочем, допускаю, что и на улицу кое-кто мог бы выйти — не сегодня, а когда власть ослабеет окончательно (посмотрите на российскую историю — масштабные протесты тут возникали именно в период государственной слабины: междуцарствия, как декабристское восстание, острого кризиса, как февральская революция, послевоенного позора, как революция 1905-го). Но этот выход на улицу — далеко не лучший сценарий уже потому, что подобные выходы всегда заканчивались ужесточением власти: либо ее сохраняла и еще крепче ухватывала все та же группировка (как в 1993-м или, допустим, в 1921-м, во время Кронштадтского мятежа), либо порядок наводили уже новые силы, которые оказывались куда жесточе прежних. То есть пар, который не уходит в гудок, может подтолкнуть локомотив истории к заходу на новый круг. А локомотив уже не прежний, он разваливается, да и пути под ним все чаще развинчиваются.

Но это все умозрения — в XXI веке революции по уличным сценариям возможны только в Африке. Как ни грустно, с этим приходится смириться: лишь там, на романтическом континенте, остались пассионарии, готовые с калашом идти на баррикады, и диктаторы, тысячами давящие подданных ради сохранения власти. Большевистский опыт, ленинские рекомендации насчет успешных восстаний нуждаются в кардинальном пересмотре: роль коллективного агитатора и пропагандиста играет сегодня твиттер, интеллигенция в событиях не участвует — ей там нечего делать, поскольку никакой идеологии у новых революционеров нет: им просто надоело так и хочется иначе. Никакой народной революции не произойдет уже ни в России, ни на Западе, ни даже в Азии. Революции нового образца делаются иначе: либо дворцовый переворот, либо масштабная интервенция. Переворот— вполне возможный для России сценарий, но он произойдет независимо от социальной сатиры. Просто кому-то из молодых и способных надоест геронтократия. Интервенция менее реальна, но с учетом вечно тлеющего Кавказа почему бы и нет. Кавказцы, думаю, тоже меньше всего будут считаться с социальной сатирой.

А вот зачем она нужна и что было бы без нее — вопрос действительно интересный: на первый взгляд она действительно дополняет до гармонической цельности наш нынешний образ застойного уюта. Все смеются над Райкиным и Жванецким — и совесть как бы чиста, и жажда справедливости частично удовлетворена, и властям ничто не угрожает. Но представим это же пространство без социальной сатиры, хотя бы и дозволенной, — и поймем, что власть немедленно заполнила бы весь предоставленный ей объем и достроилась до нормального тоталитаризма. Опыт есть. Социальная сатира — о сопротивлении среды, без которого несменяемое правительство забывает о собственных пределах. Советский тоталитаризм потому и стал возможен, что почву для него готовили тщательно, со знанием дела: Маяковского затравили, Эрдмана и Вольпина сослали, Зощенко вытеснили в популяризацию науки, обэриутов сначала выслали, потом не печатали — в общем, ни одного советского сатирика, хоть бы и самого беззубого, к 1934 году не осталось в наличии! Один Александр Архангельский сочинял пародии на писателей, да Кукрыниксы рисовали фашиствующих воротил. Смех убивает ту паучью, пафосную, герметичную серьезность, ту надрывную готовность к новой самоистребительной оргии, которые обычно знаменуют в России начало нового витка репрессий. Для террора достаточно, чтобы общество ждало его, страстно готовилось к нему — а гарантией этой готовности становится внезапная и всеобщая неспособность улыбнуться.

Да, можно упрекнуть решительно все человеческое, что есть в нашей сегодняшней жизни, в выпускании пара, в разрядке грозовой атмосферы. За границу пока пускают, газеты не закрывают, оппозиционное радио хоть и осторожно, но вещает. Все это плюс наличие товаров на прилавках и Голливуда в прокате выгодно отличает нас от эпохи позднего Брежнева и создает отдушины, одновременно отдаляя перестройку. Но ведь и полноценная автократия невозможна именно благодаря этим щелям — не то бы давно отстроилась, опыт есть. Разумеется. сегодняшнее российское общество расслабленно и не готово ни к полноценному рабству, ни к настоящей свободе. Но чем больше оно будет смеяться — в том числе над собой,— тем быстрей дорастет до свободы, минуя отвратительный этап баррикад.

Так что вы как знаете, а я смеялся и буду смеяться. Мне, честно говоря, и лирику проще писать в стране, где остались вмерзшие в лед воздушные пузыри.
.
berlin

Дмитрий Быков // "GQ", №12, декабрь 2011 года


Дмитрий Быков

РУЖЬЯ И КНИГИ

Кого путинская власть запишет во враги завтра?

Широко обсуждался вопрос: чего теперь нельзя? То есть за что, собственно, будут давить, потому что не давить не смогут — авторитарный режим не может быть нерепрессивным, как собака не умеет стоять на одной ноге. При раннем Путине, как показал пример Ходорковского, нельзя было считать себя равным власти, критиковать ее или пытаться перехватить (хотя есть мнения, что и попытки перехвата не было — была бизнес-разводка с целью распила «ЮКОСа», и только). При зрелом Путине (и Путине в медведевской маске) нежелательно было «совать нос в чужие дела», как сформулировал сам премьер, отвечая на вопрос о Тимченко. Писать можно что угодно — не надо только обнародовать конкретные бизнес-схемы и расспрашивать о механизмах формирования конкретных состояний. Сейчас этим и так почти никто не занимается — кто же может стать следующей мишенью?

Боюсь, что по-настоящему нельзя делать только две вещи, но именно эти две вещи и представляются мне единственно нужными. Первая — самоорганизация, попытка самостоятельно, на низовом уровне, решить те проблемы, которые должна решать (и не решает) власть. Любые формы этой самоорганизации от благотворительности до тушения пожаров — вызывают у начальства подозрительность, но что уж вовсе непростительно — так это самозащита, противостояние захвату либо коррупции, отряды вроде сагринского. Я понимаю, что Сагра не пряник, но понимаю и то, что в нынешних условиях пряничная стадия давно миновала: если в России и нарастет снизу гражданское общество, то развитие его пойдет по сценарию полковника Линча, а не Джона Брауна. Ну так не надо было вешать Джона Брауна — меньше дикости было бы в стране. Самосуд, или суд Линча, — единственное, что остается, когда все прочие формы судов скомпрометированы. Символы самоорганизации в сегодняшней России — Ройзман и Навальный. И затем и за другим много весьма опасных персонажей. И тот и другой — результат фактического разложения государства, а плоды разложения редко бывают благоуханны. Однако это хоть какой-то признак жизни — а именно это для власти всего опасней: если народ скорее жив, он не вечно будет терпеть фактическое уничтожение страны. В худшем случае он восстанет, в лучшем просто уйдет от власти, и она, если честно, даже сейчас уже контролирует очень немногое: первая же серьезная заваруха как минимум в двух городах обнажит ее полное ничтожество. Лучше, конечно, без заварухи. И тогда сгодился бы второй путь, а именно культуртрегерство; но оно сегодня для власти, кажется, даже страшней, чем самоорганизация.

Культуртрегерство стало знаком эпохи: сегодня в России все читают лекции, они как-то в одночасье сделались главной формой общения между писателем и читателем, артистом и публикой — и просто между единомышленниками, которым хочется собраться и поговорить о действительно важном. Лектории расцвели по всей стране, подобное явление наблюдалось и в 20-е, и в 60-е — в годы расцвета эстрадной поэзии,— но сегодня так получилось не потому, что расцвела эстрада, а потому, что культуре больше попросту негде быть. Гетто толстых журналов, резервация единственного (и неровного) телеканала — вот все, что осталось для главного. Прочее — форма ухода от реальности в гигантскую навозную кучу, которая и стала наиболее тиражируемым образом мира.

А поскольку культура и есть последнее прибежище души, последний шанс взглянуть на себя со стороны и осмыслить происходящее — именно она становится объектом новой атаки, уже начатой, хотя Путин еще не вернулся на трон. Впрочем, какая разница? Медведев не лучше, а во многих отношениях и хуже. Именно сейчас уничтожается радио «Культура». Почему? Просто так, чтобы не было. Именно сейчас кому-то вдруг понадобилась частота, на которой оно вещает, и его переводят на УКВ, где слушать его уж точно не будет никто. FМ 91,6 достается «Радио России», будто ему мало уже существующих частот. И можно написать дюжину писем с самыми почтенными подписями — вы ничего этим не добьетесь, поскольку приказы в наше время не обсуждаются. А между тем это было хорошее радио. Одно из немногих, на котором еще отдыхал слух, измученный фальшивыми нотами и убогими текстами. Я бы не стал привлекать внимание читателя к уничтожению одной радиостанции — мало ли их было, и «Юность» загнали на УКВ, и «Кино FM» закрыли,— но очень уж символичен жест, и очень уж вовремя он происходит. Ровно в точке бифуркации, когда все гадают о тенденциях. Вот она, тенденция.

Что-то подсказывает мне, что очередной прессинг пойдет именно по этим двум направлениям: последние резервации культуры будут отобраны либо разорены, а любые попытки сорганизоваться, чтобы не дать окончательно превратить себя в индейцев, станут преследоваться по закону и сопровождаться компрометирующими фильмами на ТВ. Все это вообще очень похоже на освоение Америки захватчиками — но Колумб и его последователи несли с собой хоть какие-то идеи, какой-то социальный и научный прогресс. Нас же сегодня с головой накрывают волны регресса — и все, что мешает им окончательно залить страну, превратив ее в дикое поле, становится для властей костью в горле. Оппозиционность сегодня простительна. Непростительны самостоятельность и ум — то, что отличает гражданина от раба.

Граждане им больше не нужны. Разоблачений и шумных кампаний они больше не боятся. Сегодня их пугает человек с охотничьим ружьем — и человек с книгой.

И неизвестно еще, какой больше.
.
berlin

Дмитрий Быков // "GQ", №11, ноябрь 2011 года

Дмитрий Быков

РАБОТА И ВОЛКИ

Кого сегодняшняя власть назначит лишними людьми?

Главной проблемой России на протяжении всей ее имперской истории — то есть примерно с Ивана Грозного, присоединившего к нам Казань и начавшего осваивать Сибирь, — была опричнина в широком смысле, то есть деление населения на тех, кто нужен, и тех, кто мешает.

Российская гомеостатическая, образцово самосохраняющаяся экосистема напоминает кому-то болото, а кому-то Солярис, мы много о ней знаем, но поразительно мало понимаем. Какой-то блок у нас стоит, честное слово, что-то мешает заглянуть в себя и понять наконец, как это работает. Почему-то для успешного функционирования российского государства — и общества, кстати, тоже — обязательно надо, чтобы на определенном («мобилизационном») этапе развития кого-то выделяли в земщину, то есть в отсталые и вредоносные, а кого-то в опричнину, то есть в молодые и прогрессивные. Некоторое время прогрессивные мочат отсталых, а потом самоуничтожаются. На этом совершается мобилизационный рывок, основу которого составляют страх и жадность — или, если хотите, страх и похоть. Поскольку молодые очень хотят самоутверждаться вообще и громить в частности. Других стимулов нет — только эти, животные. Сетовать не надо, потому что болото неисправимо: если его осушить, половина фауны вымрет.

В «лишних» у нас побывали бояре (при Грозном и Петре), дворяне и вообще образованный класс (при большевизме) и отчасти сами большевики (при так называемом сталинском «русском реванше»). Сейчас у нас по всем приметам назрела потребность в очередном мобилизационном рывке, но что-то я не совсем понимаю, кто лишний на этот раз — то есть против кого дружим? Сталин отлично понимал, что без образа врага мобилизации не бывает, сначала у него таким врагом был Троцкий и троцкисты, потом космополиты вообще и евреи в частности. Никаких моральных ограничений у сегодняшней российской власти нет, и она давно бы закрутила гайки, плюнув и на мнение Запада, которому тоже на нас давно плевать, и на суд истории, которого ведь может и не быть. Кого сегодня так уж занимает Рим эпохи упадка, конкретные заслуги и прегрешения последних императоров? Профессиональных историков, и только. Так что давно бы уже был тут у нас большой скачок с конкретным истреблением или хоть высылкой порядочного количества врагов — мешает отсутствие этого врага, неконкретность формулировок. По социальному признаку его вроде не определишь, поскольку власть срослась с деньгами и расставаться с ними не планирует: подавлять богатых — значит начать с себя, а бедных слишком много, критерий размывается. Образовательный ценз? Так ведь сегодня высшее образование есть опять-таки у двух третей населения, это такая форма отсрочки от жизни; мы, слава Богу, не Кампучия, где истребили или сослали всех студентов и специалистов. Национальный вопрос? Но власть панически боится его поднимать, поскольку более краткого пути к гражданской войне не существует, и не факт, что в этой гражданской войне победят русские, а не кавказцы, допустим. Патриоты все никак не решат, кто из них более патриот (то есть кто хуже, жесточе, беспринципнее и т.д.), а у кавказцев — или даже среднеазиатских гастарбайтеров — с солидарностью всё обстоит неплохо. Короче, враг все никак не обозначается: евреи на такого врага не тянут, поскольку их слишком мало — даже при том, что каждый активничает за троих. Интеллигенты? Эта прослойка существовала при советской власти, а после нее распределилась между люмпенами и менеджерами. Это был такой псевдоним советского среднего класса, которого у нас якобы не было — а сейчас действительно нет. Однако враг требуется, без него ничего не делается, даже путинский фронт без него простаивает, — и, присмотревшись к действиям власти, я понял, что она его ищет интуитивно, как поэт ищет слово. Он еще не знает, что на этом месте должно стоять именно такое слово, но ищет его по слуху. Так и сегодняшняя власть пока еще нанюхивает врага — но уже делает все возможное, чтобы его истребить. И по действиям ее вполне ясно, что этот враг — человек, видящий в своей деятельности смысл и цель; человек, получающий от нее удовольствие; человек, у которого есть работа; иначе говоря — профессионал.

Профессионал является опорой любого режима, нацеленного на процветание страны. Не важно, каковы при этом мотивации власти — хочет ли она обеспечить всех граждан вкусной колбасой или натянуть нос Западу, доказывая, что наш социальный строй лучше всех. Если режиму хочется, чтобы страна была впереди планеты всей,— он обязан опираться на профессионала, даже если отчетливо понимает при этом, что у профессионала бывает свое мнение и вообще с ним надо считаться. Человек, сознающий свою нужность стране — и где-то даже незаменимость,— обретает чувство собственного достоинства, и тирания вынуждена с этим считаться даже ценой частичной потери всемогущества. В конце концов, советская власть образца 1960‒1970-х годов была уже далеко не всемогуща и дозволяла наиболее незаменимой публике — физикам, конструкторам, балету — говорить, собираться, даже умеренно протестовать... Однако ей нужны были, что поделать, эти люди — и она их со скрипом терпела, в худшем случае высылая в Горький. Нынешний режим отнюдь не заинтересован в международных успехах России, равно как и в процветании граждан. Он хочет распродать по-тихому то, что еще не распродано, и слить население, чтобы не вякало, превратив его для этой цели в бессловесное, безмозглое стадо. А профессионалы являются последним препятствием на этом славном пути — и потому власть делает все возможное, чтобы люди не любили свою работу, не видели в ней смысла, не умели ее делать. Кстати, Сталин ведь не просто так набросился в свое время на невинного шахтерского писателя Александра Авдеенко. Авдеенко посмел назвать книгу «Государство — это я». О том, как человек труда ощутил себя хозяином страны. А вот этого не надо! Все мы знаем, кто тут государство. И полноправным хозяином страны пролетарий себя чувствовать не должен — пусть он про это в песнях поет, песни не возбраняются, а в душе пусть воспринимает работу как проклятие, а себя как раба. Потому что у раба достоинства нет, и сделать с ним можно что угодно. Сегодняшний режим действует мягче. Он превращает гражданина в раба не посредством драконовских запретительных мер, а всего лишь путем обессмысливания любой деятельности. Враг государства сегодня — любой, кто любит и умеет работать, и именно против них направлена образовательная, социальная и культурная политика страны.

Чем можно на это ответить? Не знаю. По-моему, обретением как можно большего числа тонких профессиональных навыков. А на вопрос о смысле давно уже пора отвечать словами Евгения Бунимовича: «И невозможное возможно, когда не нужно никому».
.